Половина седьмого утра. Кухня залита блеклым светом от окна, где стекло покрыто каплями дождя. Анна стоит у плиты, одной рукой помешивает кашу, другой держит телефон у уха. Голос свекрови сочится из динамика, как сироп:
— А почему Максим вчера был такой грустный? Ты же понимаешь, что ребенку нужно больше внимания...
Каша булькает. Пар поднимается к потолку. Анна кусает губу до боли — привычка, выработанная за семь лет материнства. В голове прокручивается вчерашний день: Максим молча ковырял еду, потом ушел в комнату. Она не спросила почему. Готовила презентацию до полуночи.
— Конечно, я понимаю, — выдыхает Анна, и слова повисают в воздухе вместе с паром.
Свекровь продолжает, но Анна уже не слушает. Смотрит на свое отражение в черном экране микроволновки. Растрепанные волосы, синяки под глазами, пятно от вчерашнего кофе на футболке. Когда она успела стать такой?
Максим врывается на кухню как маленький ураган. Рюкзак болтается на одном плече, шнурки развязаны, рубашка наполовину заправлена.
— Мам, а где мой учебник по математике?
Анна прикрывает телефон ладонью. Свекровь все еще говорит что-то про витамины и прогулки.
— Не знаю, сынок. Посмотри в рюкзаке.
— Я уже смотрел! — голос Максима взлетает на октаву выше. — Там нет!
Каша начинает пригорать. Запах щекочет ноздри. Анна судорожно выключает плиту, не отпуская телефон.
— Слушай, я перезвоню, — бросает она в трубку и кладет.
Через три секунды телефон снова звонит. Имя мужа на экране.
— Анна, ты не забыла, что сегодня родительское собрание у Максима? Я не смогу, у меня встреча до девяти.
Встреча. Конечно. У него всегда встреча, когда нужно быть родителем.
— Не забыла, — врет она, хотя в голове только что что-то щелкнуло, как автомат при коротком замыкании.
Максим тем временем разворачивает содержимое рюкзака прямо на кухонном столе. Тетради, ручки, огрызок яблока, фантики — все это высыпается на стол рядом с ее недопитым кофе.
— Мам, а ты помнишь, что сегодня у нас контрольная? — спрашивает он, не поднимая головы.
Нет. Не помнит. В голове вакуум, где должна была бы храниться эта информация. Там же, где информация о собрании, которое начинается в семь, а сейчас уже половина седьмого, и она даже не переоделась.
— Конечно, помню, — слова вылетают автоматически.
Максим поднимает на нее глаза. Серые, как у отца, но с той особенной детской способностью видеть насквозь. На долю секунды Анна чувствует себя пойманной с поличным. Но Максим просто кивает и продолжает рыться в вещах.
Телефон жужжит. Сообщение от подруги: "Помнишь, сегодня мой день рождения? Ты же придешь?"
День рождения. Черт.
Анна садится на стул и закрывает лицо руками. Кожа ладоней прохладная, пахнет средством для мытья посуды. В этой темноте, за закрытыми веками, можно на секунду представить, что она не здесь. Что она где-то далеко, где никто ничего от нее не ждет.
— Мам, ты плачешь?
Голос Максима, удивленный и испуганный одновременно. Анна убирает руки от лица. Не плачет. Просто устала настолько, что забыла, как выглядит ее обычное лицо.
— Нет, сынок. Просто думаю.
— О чем?
Хороший вопрос. О том, как она превратилась в диспетчера чужих потребностей? О том, когда перестала быть человеком и стала функцией? О том, что последний раз думала о своих желаниях так давно, что не помнит, какие они вообще?
— О том, что нам нужно найти твой учебник, — говорит она вместо этого.
Они ищут двадцать минут. Переворачивают квартиру. Максим опаздывает в школу, Анна — на работу. Учебник находится в машине, под сиденьем, где он пролежал с прошлой недели.
Анна везет сына в школу, нарушая скоростной режим. Радио играет какую-то попсу, за окном мелькают серые дома, небо висит низко, как потолок в подвале.
— Мам, — говорит Максим, когда они останавливаются у школы. — А ты когда-нибудь забываешь про себя?
Вопрос повисает в воздухе. Анна поворачивается к сыну. Он смотрит на нее тем же проницательным взглядом.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, ты всегда помнишь про меня, про папу, про бабушку. А про себя?
Простой вопрос семилетнего ребенка. Почему на него так сложно ответить?
— Я не забываю про себя, — лжет она во второй раз за утро.
Максим кивает, но в его глазах что-то мелькает. Понимание? Сочувствие? Или просто отражение ее собственной растерянности?
Он выходит из машины, машет рукой и бежит к школе. Рюкзак подпрыгивает на его спине, шнурки по-прежнему развязаны.
Анна сидит в машине еще пять минут. Смотрит, как дети вбегают в школу, как родители разъезжаются по своим делам, как дворник подметает осенние листья, которые тут же покрывают дорожку снова.
Телефон звонит. Номер рабочий.
— Анна, ты где? Совещание уже началось.
— Еду, — отвечает она и заводит машину.
Весь день проходит как в тумане. Совещания, звонки, отчеты. Коллеги что-то говорят, она кивает, делает записи в блокноте. К вечеру понимает, что записи — это бессмысленные каракули, а из всех разговоров в памяти не осталось ничего.
В шесть вечера забирает Максима с продленки. Он молчит всю дорогу домой, смотрит в окно. На светофоре она спрашивает:
— Как дела в школе?
— Нормально.
— Контрольная прошла хорошо?
— Угу.
Односложные ответы. Когда он начал так отвечать? На прошлой неделе он рассказывал ей про каждую мелочь: про то, как Петя из соседнего класса поймал жука, про новую учительницу физкультуры, про то, что в столовой дают новый суп.
А сейчас — тишина.
Дома Максим сразу идет в свою комнату. Анна остается на кухне, смотрит на раковину, полную грязной посуды. Тарелки, чашки, сковородки — все это требует внимания. Как и стирка в корзине. Как и счета на столе. Как и звонок подруги, которая ждет поздравления.
Она моет посуду, и горячая вода обжигает руки. Хорошо. Боль — это что-то настоящее в этом дне, полном автоматических действий.
Телефон лежит на столе и молчит. Странно. Обычно к этому времени уже было пять звонков, десять сообщений, куча просьб и напоминаний.
Анна вытирает руки полотенцем и подходит к комнате Максима. Дверь приоткрыта. Он сидит за столом, рисует что-то в альбоме.
— Что рисуешь?
— Семью, — отвечает он, не поднимая головы.
На бумаге три фигурки. Папа — высокий, с портфелем. Максим — маленький, с рюкзаком. И мама...
Мама нарисована без лица. Просто контур, пустота там, где должны быть глаза, нос, улыбка.
— Почему у мамы нет лица? — спрашивает Анна, и голос дрожит.
Максим поднимает на нее глаза.
— А какое у тебя лицо, мам? Ты всегда такая... никакая.
Никакая. Слово падает в тишину комнаты, как камень в воду. Круги расходятся, накрывают все пространство.
— Как это — никакая?
— Ну, ты не грустная и не веселая. Ты просто... есть. Как стена или холодильник.
Анна садится на край кровати. Матрас прогибается под ее весом. В комнате пахнет детством — пластилином, цветными карандашами, чем-то сладким и беззащитным.
— А каким бы ты хотел видеть мамино лицо?
Максим задумывается. Грызет кончик карандаша.
— Не знаю. Может, чтобы ты иногда смеялась? Или злилась? Или... не знаю, была настоящая.
Настоящая. Когда она перестала быть настоящей?
Анна встает и идет в ванную. Включает свет, смотрит на себя в зеркало. Лицо усталой женщины смотрит в ответ. Когда появились эти морщинки вокруг глаз? Когда губы стали такими тонкими? Когда взгляд стал таким... пустым?
Она пытается улыбнуться. Получается криво, неестественно. Как у актрисы, которая забыла свою роль.
Звонит телефон. Свекровь.
— Анна, дорогая, я тут подумала... может, в выходные заберу Максима к себе? Ему нужно больше внимания, а ты, я вижу, устаешь...
Обычно Анна бы согласилась. Поблагодарила. Извинилась за то, что не дотягивает до идеала матери.
Но сейчас что-то щелкает. Тот же звук, что утром, только громче.
— Нет, — говорит она.
— Что нет?
— Нет, не заберете. Мы проведем выходные вместе. Всей семьей.
Пауза. Свекровь явно не ожидала такого ответа.
— Но, дорогая, я просто хотела помочь...
— Я знаю. Но помощь мне не нужна.
Анна кладет трубку. Руки дрожат. Когда она в последний раз сказала "нет"?
Выходит из ванной, возвращается к Максиму. Он все еще сидит над рисунком.
— Знаешь что, — говорит она, — давай сегодня не будем делать уроки.
Максим поднимает удивленные глаза.
— Серьезно?
— Серьезно. Давай закажем пиццу и посмотрим мультики. Или поиграем в настольные игры. Или просто поговорим.
— О чем?
— О чем угодно. О том, что тебя интересует. О том, что ты думаешь. О том, кем хочешь стать.
Максим откладывает карандаш.
— А ты расскажешь, кем хотела стать ты?
Вопрос застает врасплох. Когда она в последний раз думала о своих детских мечтах?
— Я хотела стать... — она останавливается, пытается вспомнить. — Ветеринаром. Лечить животных.
— А почему не стала?
— Потому что... потому что жизнь сложилась по-другому.
— А сейчас еще хочешь?
Анна садится рядом с сыном. Близко, так что чувствует тепло его тела, запах детского шампуня.
— Знаешь, я даже не помню, чего хочу. Так долго думала о том, что нужно всем остальным, что забыла про себя.
— Как в сказке про принцессу, которая потеряла свое отражение?
— Какая это сказка?
— Я сам придумал. Там принцесса так долго делала всем подарки, что растворилась. И чтобы снова стать видимой, ей нужно было вспомнить, что она любит.
Мудрость семилетнего ребенка. Иногда дети видят то, что взрослые перестают замечать.
— И что она любила?
— Рисовать, — говорит Максим. — И танцевать под дождем. И есть мороженое на завтрак.
Анна смеется. Впервые за долгое время — настоящим смехом, который начинается где-то в животе и поднимается наверх, заставляя глаза светиться.
— А что любишь ты? — спрашивает Максим.
Вопрос повисает в воздухе. Анна закрывает глаза, пытается нащупать что-то свое, не связанное с обязанностями и ожиданиями.
— Кофе по утрам, когда в доме еще тихо, — говорит она медленно. — Запах старых книг. Дождь по крыше. И... твой смех.
— Это не считается! — протестует Максим. — Это про меня, а не про тебя.
Он прав. Даже в попытке найти себя она снова думает о других.
— Тогда... я люблю фотографировать. Раньше носила с собой фотоаппарат везде.
— А где он сейчас?
Хороший вопрос. Где-то в шкафу, под кучей вещей, которые когда-то были важными.
— Пойдем поищем, — говорит Анна.
Они роются в шкафу, как археологи. Под зимними куртками и коробками с документами находят старый Canon. Пыльный, но живой.
— Он работает? — спрашивает Максим.
Анна вставляет батарейки, включает. Щелкает. Работает.
— Сфотографируй меня! — просит Максим и корчит рожицы.
Анна смотрит на сына через видоискатель. Вот он, настоящий — взъерошенный, смеющийся, живой. Не идеальный ребенок из ее тревожных фантазий, а обычный мальчишка, которому просто нужна мама. Не волшебница, не экстрасенс, не жертвенное божество. Просто мама.
Щелк.
— Теперь я тебя сфотографирую! — Максим хватает камеру.
— Подожди, я не готова...
— А никто не готов, — серьезно говорит он. — Люди красивые, когда не готовы.
Щелк.
Анна смотрит на получившийся снимок на маленьком экранчике. Женщина с растрепанными волосами, в старой футболке, но с живыми глазами. Удивленными, но живыми.
— Красивая, — говорит Максим.
Телефон звонит снова. Анна смотрит на экран — подруга, та самая, у которой день рождения. Обычно она бы схватила трубку, начала извиняться, обещать, что вот-вот приедет.
Сейчас просто отключает звук.
— Кто звонил? — спрашивает Максим.
— Неважно, — говорит Анна. — Сейчас важнее мы.
Они заказывают пиццу. Не полезную, диетическую, которую одобрила бы свекровь, а самую жирную, с колбасой и сыром. Едят прямо на полу, в гостиной, включив какой-то глупый мультфильм.
— Мам, — говорит Максим, размазывая сыр по подбородку, — а можно завтра тоже так?
— Каждый день пиццу нельзя, — начинает Анна автоматически, но останавливается. — А что именно ты имеешь в виду?
— Чтобы ты была... такая.
— Какая такая?
— Настоящая.
Слово снова повисает в воздухе. Настоящая. Не идеальная, не безупречная, не всезнающая. Просто настоящая.
— Я попробую, — говорит она.
Поздно вечером, когда Максим спит, Анна сидит на кухне с чашкой чая. Телефон молчит — она включила беззвучный режим. На столе лежит список дел на завтра: купить продукты, отвезти вещи в химчистку, позвонить врачу, забрать заказ...
Она берет ручку и добавляет в список еще один пункт: "Купить пленку для фотоаппарата".
Маленькая строчка. Но впервые за долгое время — для себя.
За окном дождь стучит по стеклу. Анна подходит к окну, прижимается лбом к прохладной поверхности. Капли стекают вниз, как слезы, которые она так и не позволила себе выплакать.
Завтра будут новые звонки, новые просьбы, новые ожидания. Но сегодня она впервые за долгое время услышала собственный голос. Тихий, неуверенный, но свой.
Она не волшебница. Не обязана угадывать желания всех. Не должна растворяться в потребностях других людей, даже самых любимых.
Она просто человек. Со своими усталостями и радостями, ошибками и открытиями. И этого достаточно.
В соседней комнате сопит Максим. Завтра утром он проснется и снова станет задавать миллион вопросов, на которые у неё не будет всех ответов. И это нормально.
Материнство — не экзамен на всезнайство. Это просто жизнь рядом с маленьким человеком, который учится быть собой. И чтобы научить его этому, нужно сначала вспомнить, как быть собой самой.
Анна делает глоток чая. Теплый, с медом и лимоном — именно такой, какой любит она, а не тот травяной отвар, который рекомендовала свекровь для укрепления иммунитета.
Маленький акт rebellion. Первый из многих.
Дождь за окном стихает. В доме тихо и спокойно. Впервые за долгое время — просто спокойно, без тревожного ожидания следующего звонка или проблемы.
Завтра она начнет учиться говорить "нет". Учиться просить о помощи вместо того, чтобы тянуть все на себе. Учиться быть неидеальной мамой, но настоящей женщиной.
А сегодня достаточно того, что рядом с ней спит счастливый ребенок, который увидел мамино лицо. Настоящее.
---
Быть хорошей матерью не значит быть невидимой. Ваши потребности, желания и границы не исчезают с рождением ребенка — они становятся частью семейной экосистемы. И чем честнее вы с ними, тем здоровее эта система.
Дети не нуждаются в совершенных родителях. Им нужны живые, настоящие люди, которые показывают, как можно ошибаться, учиться и при этом любить.
Поделитесь этой историей, если она откликнулась. Возможно, где-то есть мама, которая тоже забыла свое лицо и нуждается в напоминании: ты не обязана быть волшебницей. Ты обязана быть собой.