Леонид Борисович Шульц (05.07.1936 – 17.02.2005) был достаточно известным в стране и за рубежом мыслителем – философом, эстетиком. Его острые политические статьи получали резонанс по всей стране, из разных городов приходила почта с откликами на злободневные публикации – со словами поддержки, а то и с угрозами.
Он был замечательным Педагогом, и оставил после себя целую плеяду учеников – защищённых аспирантов, так называемую школу Шульца.
Его знали как блестящего певца, пианиста. Все материалы в подборке:
А вот теперь для нас открывается ещё одна грань – поэтическая. В поэзии Л. Б. Шульца – его проникновенный лирический голос, задушевность, нежность, преклонение перед Женщиной, твёрдость гражданской позиции, верность своим идеалам, философские размышления – всё то, что ещё более высвечивает для нас Шульца – Мыслителя и Поэта.
Он очень хотел увидеть свои стихи напечатанными. Но вышедшую книгу сам автор не увидел.
Сегодня 5 июля 2025 года ему бы могло быть 89 лет. И мы публикуем предисловие к книге стихов Л.Б. Шульца, написанное его аспиранткой С. П. Шакелиной (без изменений!) и несколько стихотворений для знакомства с поэзией Л.Б. Шульца.
Предисловие
Сборник стихов «Я мир огромный в себе ношу…» недавно ушедшего из жизни доктора философских наук профессора Л.Б. Шульца станет весьма приятной неожиданностью для почитателей таланта этого замечательного человека, которого все знали как блестящего философа, одарённого певца, просто эрудита и, наконец, личность, возле которой всегда были значимого масштаба люди.
Мало кто знал, что Леонид Борисович пишет стихи. За двадцать пять лет знакомства с ним я всего несколько раз слышала об этом, да и то, как говорят, мимоходом. Лишь один раз он прочитал нам свое стихотворение в дружеском застолье после заседания кафедры. Почему он не афишировал это, трудно сказать. Может быть потому, что к своему творчеству он относился весьма требовательно?
И вот перед нами целый сборник. Стихи разных лет, которые отражают личные аспекты совсем не простой жизни автора и его Отчизны, истинным патриотом и гражданином которой он был. Стихи о смысле жизни, о любви и нежности, размышления о любимой философии и назначении поэта и поэзии, сонеты.
Поэтическое творчество открыло нам некоторые тайны души Леонида Борисовича, в жизни прагматика, спокойного и сдержанного. А ведь он по натуре был романтиком, да ещё и каким:
Обнимаю весь мир руками,
Воздух крылья даёт и простор.
Мыслью свежей – под облаками,
И пределов не видит взор.
Вихрь идей в голове творится
(Только схватывай и держи!),
Словно я фантастичная птица,
Улетающая в миражи!..
(«Свежий воздух»)
Его душа под внешней сдержанностью должна была найти выход
из пространства и находила его, изливаясь в стихах. В удивительно тонком стихотворении «Вечер. Настроение» мы наблюдаем, как автор находит покой в отрезке времени, в уединении:
Вечер в меня вошёл.
Тихо шепнул мне: «Мы».
Плавают книги, стол
В сумерках полутьмы.
Льётся покой в меня,
Гасит заботы гнёт
И впечатленья дня
Нежностью обернёт…
Представляется, что в последние годы именно в стихах Леонид Борисович искал и находил выход из определённого одиночества души, ибо в университете было много серьезных проблем: и со становлением философского отделения, и аспирантуры, и с нерадивыми аспирантами. Тяготили его и политические проблемы, ибо он страшно переживал за судьбу России. Сейчас немодно говорить о патриотизме (академик Лихачёв даже ненавидел это слово), но профессор Шульц был настоящим патриотом не на словах, а на деле. Он всем сердцем чувствовал значимость понятия «патриот» и всегда пытался не дать дискредитировать его. Я вспоминаю, как морщились некоторые члены учёного совета при защите докторской диссертации, когда Леонид Борисович приводил примеры из патриотических произведений советской классики – тогда это было уже не модно. И теперь в пронзительном стихотворении «Люди смотрят «Жестокость» видим отповедь всем конформистам и лжепатриотам по поводу значимости и ответственности каждого человека за судьбу своей страны:
Стеклись покупатели в тот отдел,
Где голубой экран,
Где Венька Малышев похудел
От тяжких душевных ран.
Он не за девичью красоту,
Как в песнях поют, пропал.
Он революции чистоту
Собою оберегал.
Леонид Борисович всегда много работал. Как-то, помнится, сказал, что жить не так много осталось, а время летит так быстро, и очень хотелось бы успеть ещё многое сделать. Об этом он написал в стихотворении «Время и трубач», где рассказывается о маленьком трубаче, пытающемся остановить время. Но жизнь неумолима, она не останавливается ни на миг, трубишь ты вечером в горн или нет.
Автор завершает повествование о трубаче следующими строками:
Я не желаю, время,
Ползать перед тобой.
Лучше я буду с теми,
Кто не даёт отбой.
Профессора Шульца нет с нами, и в то же время он среди нас. Есть его философская школа, есть его ученики, есть этот сборник стихов, который открыл нам то потаённое, что останется в памяти тех, кто когда-то знал этого замечательного человека.
Светлана Шакелина.
Скрябин. Этюд №12
Беру октавы и аккорд.
Взлетают звуки дружной стаей.
Вселенная! Я страшно горд.
Замри: я Скрябина играю.
Я глух ко всем людским хвалам.
Что космос мне и век науки
Перед сознаньем, что я сам
Могу исторгнуть эти звуки!
Я вызываю этот шквал,
Чтоб сердцу в нём стонать и биться.
О, всё на свете я б отдал,
Чтоб в звуках этих раствориться!
Сонет
Блажен тот миг, и нет блаженства боле,
Когда, в себя уйдя на тет-а-тет,
Я чувствую, как в муках сладкой боли
Слагается размеренный сонет.
И поступью своею величавой,
Свободный от ничтожной суеты,
Он усмирят буйства бренной славы
Спокойствием нетленной красоты.
В его строках, испытанных веками,
Я – с вечностью самою наравне
И думаю, и чувствую стихами,
И, словно Бог, - в небесной вышине.
Не отдавай за все блаженства света
Минуты пробуждения поэта.
Совесть
Вырезать совесть – это не больно.
Мяса кусок – гораздо больнее.
Так почему же все время невольно
Мы постоянно считаемся с нею?
Мучает совесть. Тяжкие муки
Сердце на части ножом разрывают.
Совесть порой тяжелее разлуки
И стопудовою гирей бывает.
Страшною бездной, пастью разверзнув,
Словно змеи ядовитое жало,
Словно удар в наковальню железный,
Разве такою она не бывала?
Что же? Сказать ей: « Совесть, исчезни,
Сгинь неотступная, больше не надо», –
Разве не будет в сто раз полезней,
Если исчезнет эта преграда?
Разве не мало плутов прожжённых,
Совесть свою промотавших без страха,
Не превратившихся в прокажённых,
Но процветающих с полным размахом?
Но если совесть увяла, протухла
У тех, кто её на успех меняет,
То даже у них вулканом потухшим
Совесть, наверно, свой час поджидает.
Так же, как в памятном каменном веке
Люди огонь никогда не гасили,
Ныне нельзя задуть в человеке
Совесть, чтоб люди как люди жили.
Люди смотрят «Жестокость»
Памяти Владимира Скуйбина,
постановщика фильма «Жестокость»
Зашёл в магазин – в удивленьи застыл.
Вижу: толпится народ.
Как будто, заняв ключевые посты,
Товар дефицитный ждёт.
Как будто очередь собралась.
Но где же привычный гам?
Никто не даёт почему-то сейчас
Воли своим локтям.
Вижу: не очередь. В тишине,
Словно здесь кинозал,
Перед «Жестокостью» наедине
Каждый ответ держал.
Стеклись покупатели в тот отдел,
Где голубой экран,
Где Венька Малышев похудел
От тяжких душевных ран.
Он не за девичью красоту,
Как в песнях поют, пропал.
Он революции чистоту
Собою оберегал.
Здесь Правда страдает, здесь Совесть жжёт,
На жизнь положен зарок.
И Венька Малышев упадёт,
Пулю пустив в висок…
Создатель фильма уже не жил,
Но бой по-прежнему вёл.
И каждый, придя в магазин, забыл,
Зачем он сюда пришёл.
Не кончается, не начинается,
И ему на всё наплевать.
И на то, что люди встречаются,
И на то, что люди прощаются,
Что расстаться никак не хотят.
И на то, что радость сердечная
У людей всегда скоротечная,
Что о прошлом они скорбят.
Мелодия шагов
Есть много увлекающих
Мелодий грёз и снов.
Но нет милей ласкающей
Мелодии шагов.
В подвижной лёгкой поступи
Мне грация слышна,
Душевных звуков россыпи
Нежнейшие тона.
Сижу с одной лишь думою
В читальне у стола –
Чтоб, тишину угрюмую
Нарушив, вдруг вошла.
Шагами растревоженный
И позабыв про всё,
Гадаю настороженно:
«Её иль не её?»
Так каждое мгновение
Услышать я готов,
Сгорая в нетерпении,
Мелодию шагов.
Перифраз
В.И. Фатьянову
Слова любви должны быть ласкою
Светящихся любовью глаз.
Слова любви должны быть сказкою
В жизнь перешедшую для нас.
Слова любви должны быть силою,
Разбушевавшейся в груди,
Слова любви должны быть милою,
Что вечно грезится в пути.
Они должны мечтать улыбкою,
Что осветит издалека,
Они должны стать чудной скрипкою,
Что петь умеет без смычка.
Обознался
Однажды девушку я увидал.
Вдали она быстро шла.
И будто током по проводам
Меня она вдруг зажгла.
Из шапочки, из-за воротничка
Пушистых волос завитки.
Словно Снегурочка легка.
Белые сапожки.
Помчался за нею в благом пылу,
Догнать я её хочу.
Не знаю, зачем, к добру или злу,
Но во весь дух лечу.
Я очень быстро ее догнал…
Но что это вдруг со мной?
Оказывается, я бежал
За собственною женой.
Ушла…
Если память во мне живёт,
Если воля моя крепка,
Если сердце идет на взлёт,
Если мне не грозит тоска,
Если жизнью я увлечён,
Если радостно мне в борьбе,
Если трудности нипочём,
Если я не скрылся в себе,
Если горе других людей,
Как и радость, готов принять,
Если тысячами смертей
Меня в землю нельзя вогнать,
Если я стою, как скала,
Против зла, невзгоды любой,
Значит, вовсе ты не ушла,
Значит, ты навсегда со мной.
Сонет к Инне
Опять с тобою я наедине,
Моя опора и моя защита.
Не в грёзах это и не в сладком сне,
А в жизни это, ясной и открытой.
Не нужно нам шептаться при луне,
Блестящих слов высокопарных свиты.
Но скажет все о ней и обо мне
Прошедших лет надежнейшее сито.
Я что-то сделал, может быть, достиг.
Причины нет на жизнь мне обижаться.
Все прошлое вошло в прекрасный миг,
А дальше надо только постараться.
Но жизнь была б бесцветна и пустынна,
Когда бы в ней отсутствовала Инна.
Последний сонет
Я от тебя пытался убежать
В мир, созданный моим воображеньем.
Хотел найти опять я опять
Убежище в строках стихотворенья.
Но потерпел фиаско. Бунт утих.
Спастись не смог я в стихотворных строчках.
Теперь лежу, как раб, у ног твоих,
Поставив завершающую точку.
Как карточный домишко развалив,
Сметает жизнь наносное волною.
Мой каждый стих мне кажется фальшив
Пред настоящностью твоей родною.
Поэзии моей иссякла сила.
Ее любовь земная погасила.
Из Иоганнеса Бехера / с немецкого/
Куда…
Ушёл он на века
Из обжитого дома.
Как прежде облака,
Как прежде звуки грома…
Но дома нет в помине,
Все заросло травой.
Ну где теперь я ныне?
Искать здесь - труд пустой.
Хоть в каждом сантиметре
Поищет зоркий глаз,
Как дуновенье ветра,
Я ускользну от вас.
Куда исчез я все же?
Я там, где вы, всегда,
И в радость вашу вхожий,
И если вдруг беда.
И может быть в узоре
Всех временных замет,
В кивке, улыбке, взоре
Вы мой найдёте след.
Мне памятник в граните
Поставлен будет зря.
Вы в жизнь скорей спешите:
В её глубинах я.
Из Иоганнеса Бехера
Ты
Тебя забыть пытался я не раз.
Но, словно мстя минутою любою,
Ты в снах моих мне песнею лилась
И всюду я беседую с тобою.
Ты та, с которой жизнь моя срослась.
Ты здесь, со мной, когда я слаб душою,
Когда тревог своих не успокою.
Тогда я сильным становлюсь тотчас.
Спокоен я, что ты всегда со мной,
Хотя во мне ты гонишь прочь покой.
Во мне живешь ты совестью моею.
В разлуке мы, но что нас разлучит?!
Твоим лишь именем вся жизнь звучит.
Я без тебя, но я тебя имею.
Дань Уитмену
Огромное
В меня вселилось что-то огромное.
Оно не вмещается и рвется наружу.
Я могу с этим огромным выйти
и не замерзнуть в самую лютую стужу.
Это огромное меня разворачивает
и делает неистовым.
Оно вгрызает меня в науку, в искусство, в жизнь.
Оно делает меня бесконечным вместилищем для других.
Оно делает меня бессмертным, не боящимся смерти,
живущим за четверых.
Это огромное покрывает все расстояния и время…
Вот почему я сильный и не боюсь разлук.
Вот почему я никогда не скучаю.
Вот почему я не знаю тоски, отчаянья и страха.
Вот почему я защищен от душевного краха.
Но кто вселил в меня это огромное?
Кто-то вселил…
Ты.