оглавление канала, часть 1-я
Мать сделала Шершню знак, мол, уходим. Он едва кивнул, показывая, что понял. И они стали медленно двигаться назад. Ни один камешек не хрустнул под ногой, ни одна веточка не шелохнулась на дереве. Личина камня всё ещё прикрывала их от чутья лютозверей и от мысленного поиска (если таковой они затеют) тёмных знающих. Двигались медленно, очень медленно, слыша, как тёмный Суморок распоряжается продолжить расчистку пещеры. Когда они отошли на значительное расстояние, всё ещё не скидывая личину камня, мать проговорила, задумчиво потирая переносицу — признак очень напряжённого размышления:
— До ночи они не начнут…
Шершень вопросительно глянул на неё.
— Ты хочешь сказать, что они собираются принести своих же в жертву?! Но зачем? Для чего им это нужно?!
Варна скривила губы в усмешке:
— Внутри пещеры — что-то очень важное для тёмных и очень значимое. Каким образом это связано с Гранью, я пока понять не могу. Но Мормагон, перед смертью, находясь в этой пещере, сумел уничтожить Грань, находясь далеко от неё. И сделал он это не только мне назло. Для этого потребна огромная сила, которой у самого подменыша и в помине не было. Я это чувствовала. К тому же, я помню, что там было несколько дверей, входы в которые охраняли изувеченные тёмными великаны-волоты. Что же там такое скрывают? Когда я прикоснулась к камню, то почувствовала там какую-то дыру, бездну, на дне которой скрывается нечто, чему у меня нет названия. Возможно, это какой-то ход тёмных — не то в иные миры, не то в иные времена. Но это не Грань, в этом я уверена… — Она задумалась на несколько мгновений и продолжила: — Но какая-то связь с Гранью здесь всё же есть. И пока я её не пойму, я отсюда не уйду, — закончила она решительно.
Шершень добавил:
— Мы…
Варна с удивлением глянула на сына, будто бы уже забыла, что он рядом, и он твёрдо закончил:
— Мы отсюда не уйдём!
Взгляд матери потеплел, глаза, утратив стальной блеск, стали какими-то печальными, и она проговорила тихо, чуть насмешливым голосом:
— Конечно, мы… Ты мой воин и мой защитник. Отец бы тобой гордился. А пока… нужно понять, что эти твари в людском обличии замыслили. Ясно только одно: там, внизу, прячется зло. Оно пока дремлет, лениво ворочаясь в своём логове, но, если оно пробудится… Думаю, кровь людей для этого им и надобна — чтобы накормить его, пробудить от его сна. Но я не почувствовала там тела, только дух. Очень древний, и появившийся здесь не из нашего мира и не из нашего времени. Мне кажется, что тёмные держат его специально голодным, чтобы черпать оттуда тёмную энергию для своих непотребств, когда понадобится. Видать, сейчас у них припекло, коли нагнали столько своих слуг и даже озаботились жертвами. И ещё… Я почувствовала, что сами тёмные ЕГО боятся. Смертельно боятся. И потому не дают ему насытиться. Пользуются время от времени этой энергией и кормят его изредка, — она вдруг обратилась к сыну: — Как ты думаешь, а сама эта энергия что чувствует, если это слово вообще можно применить к тому, что там сокрыто?
Шершень удивлённо вскинул на мать взгляд, а потом задумался. От усиленных размышлений лоб собрался у него гармошкой, а брови сошлись на переносице. Мать поглядывала на него, вроде бы с простым, немного отстранённым интересом, но он чувствовал её любовь, которая прорывалась в каждом повороте головы, каждом взгляде или движении руки, поправляющей на его плече лямку от вещевого мешка. Проговорил он медленно, стараясь осторожно подбирать слова, которые бы отражали его видение и в которых содержался бы чёткий ответ на вопрос матери:
— Если бы я обладал неограниченной силой, которая нуждалась бы в том, чтобы её подкармливали, и те, кто мог бы эту подпитку мне дать, просто пользовались моей силой… Наверное, я бы разозлился, — он вопросительно посмотрел на Варну.
Та кивнула:
— Молодец! Ты бы разозлился и был бы опечален, что твои братья по крови, которым ты дал жизнь, просто нагло пользуются тобой. Всё так. Но ты — из Света, и потому бы только опечалился, усмиряя свою злость. А то, что скрывается там, под землёй, темнее самой тёмной ночи, темнее самой Тьмы. Поэтому оно не просто злится — оно в ярости, и ненависть его сочится через камень. И только ждёт удобного момента, чтобы вырваться наружу и отомстить всем без разбору — и своим, и чужим. И тогда миру придёт конец. Думаю, именно при помощи этой силы Мормагону там, в другом времени, и удалось разрушить Грань. Значит, нельзя допустить, чтобы они вновь накормили его кровью. – Она поднялась с корточек на ноги и решительно проговорила: - Жертвы будут принесены с наступлением сумерек. При свете Ярилы-Солнца они этого делать не станут. Значит, нам предстоит их уничтожить до заката. И в первую очередь нужно убить лютозверей. Убить их можно только разом, попав им в глаза. Я возьму на себя двоих, остальные двое – твоя забота. А после, нужно будет уничтожить знающих. Тут дело будет потруднее. Я займусь Сумороком и Невзором, а на тебе, те, что владеют стихией огня. Все нужно делать быстро, не давая им опомниться, и как можно дальше от пещеры. Постарайся уничтожить их так, чтобы не пролилась их кровь. Я не знаю, что станется, если то, что прячется в глубине пещеры отведает хоть малую толику крови. – Она закончила почти весело: - Ну что, сын мой… Вот и поглядим, хорошо ли ты слушал своих наставников. – И мать, вдруг, лукаво ему подмигнула.
Гордость и безмерное счастье… Вот, что почувствовал Шершень, выслушав слова Варны. У кого есть еще такая мать, которая не боится никого и ничего и готова сразится с сильнейшими темными так, будто это для нее самое обычное дело?! И еще… Он ей был безмерно благодарен за то, что в ее словах, когда она распределяла их задачи в предстоящей битве, не было ни тени сомнения в его, Шершня, силах. Она не спросила, сможет ли, способен ли. Она говорила об этом так, будто он был ей ровня, такой же сильный боец, как и она. И он пообещал самому себе, что он сделает все, чтобы быть достойным называться не только ее сыном, но и соратником, которому в бою не страшно доверить свою спину.
Солнце уже перевалило за полдень, от земли поднималось марево. Травы повесили свои головы, будто в ожидании грозы. Они с Варной заняли удобные позиции среди камней, личины которых продолжали их прикрывать не только от чутких носов лютозверей, но и от взглядов темных, которые с усердием продолжали расчищать завал, перекрывающий лаз в пещеру. Выстроившись в цепочку, они подавали друг другу камни, складывая их в кучу, которая уже заметно стала больше. При этом, все время косились в сторону четверых знающих, которые отдыхали у вновь разведенного огня. Лютозверей они привязали к стволу засохшего, обгоревшего дерева. И это несколько облегчало Шершню и Варне задачу по их уничтожению.
Мать закрыла на несколько мгновений глаза, сосредотачивая свою силу. Шершень, еще мгновение помедлил и затем, повторил за ней. Губы едва слышно сами зашептали обращение к пращуру своему, к богу Велесу:
- Гой ты Велесе! Судия вещий! Владыче в ино закродном! Где луги Твое морена нисте! Ни дажди свернуть с пути исто го! Ни дажди забыть сродства Божска го! Но ладом Души возлади! Да Правью Божской возправи! Во Роду ни бесна возроди! Где ратуе други за други! Ста Боги за люди да люди за Боги! Тако бысть, тако еси, тако буди!
Мир и покой снизошел на его душу. Он более не чувствовал ни волнения, ни тревог, только в сердце его возжегся Ярилин Огонь, пылающий неистовым ослепительным светом. Шершень открыл глаза. Он был готов к битве! Коротко свистнули в воздухе враз выпущенные из луков четыре стрелы и четыре тела лютых тварей, без единого звука упали замертво на землю. В первое мгновение темные ничего даже и не поняли. Воспользовавшись их минутным замешательством, Шершень с матерью успели сделать еще по два выстрела, и восемь темных, из тех, что вытаскивали камни из пещеры, упали, не издав ни звука. Остальные четверо спрятались внутри, испуганно озираясь вокруг, не понимая откуда к ним пришла смерть. Варна на ходу кинула в сторону пещеры какой-то заговор, и Шершень был уверен, что тех четверых им более не стоит опасаться. Они, на ходу скидывая с себя, теперь уже ставшей бесполезной, личину камня, раскатились по разные стороны, покидая свое укрытие за камнями.
Но тут в себя пришли знающие. Огненные шары, сорвавшись с их ладоней, понеслись в то место, где еще секунду назад находились Шершень с Варной. Каменное крошево полетело в разные стороны, обрушивая на землю вокруг смертельно-огненный дождь из раскаленных гранитных кусков. Но и они еще не могли понять, кто именно на них напал и сколько их, этих невидимых нападающих. Тот, кто владел стихией земли, начал поднимать руки, творя заклятие. И мгновение назад еще такая надежная твердь враз превратилась в шаткие зыбучие пески у них под ногами. Но для тех, кто владел легким шагом, это было не помехой. Легко перескакивая с бугорка на бугорок, Шершень на ходу успел выпустить еще две стрелы по тем, кто метал огонь, прежде чем мощная струя воды сбила его с ног и тут же принялась заматывать в водовороте, сдавливая по рукам и ногам, лишая возможности двигаться и дышать. Он начал захлебываться, давясь холодной водой. В глазах замельтешили черные мухи, предвещая потерю сознания. С великим трудом ему удалось добраться до рукояти ножа и вытащить его из ножен. Голубая нездешняя сталь, напоенная силой Рода, силой его отца, легко разрезала водяные путы. Он упал на землю, тяжело дыша и отплевываясь от воды. Но времени на отдых не было. Он заговорил быстро, стараясь встать на ноги:
- Ветре буйный, ветре вольный, из-за гор и лесов ворожных,
Сквозь тьму да сквозь мглу пронесися, ко мне, сыну Рода, явися! Ты, что в кронах воешь яростно, Ты, что прахом тропы метёшь,
Вознесися — стань громогласием, да врага моего сокрушёшь! Где ступают они — сорви тропу, где скрываются — размети корень. Кровь их жгуча — остуди студом, дух их лживый — развей по боре! Сивый Ветер и Буревей, Студенец и Полуденник, Востряк и Зоревик!!!! Я не кличу — я волю ввергаю, я не прошу — я силу взыскую! Коли вы из Рода Стихийного —ответьте на зов крови Велесовой!
Следующая струя уже была готова спеленать его заново и поглотить безвозвратно в своем потоке. Но тут вдруг завыло, засвистело со всех сторон. Сильный порыв ветра развернул летящий на него смертоносный поток, отбросив его назад. Шершень уже был на ногах и направил всю свою силу, на управление капризной стихией вызванных им ветров. Он крутил, завязывал в узлы и плел, как рыбаки плетут сети воздушные потоки, направляя их силу на Суморока. Шершень более не замечал ничего, что творилось вокруг, сосредоточив всю свою ярость на одном единственном враге. Тот, не в силах сопротивляться яростному напору ветров, сначала хрипел, а потом завыл, тонко, страшно, надсадно, не сумев превозмочь бешенной свирепой стихии.
А вокруг стоял рев и гул, будто небеса рушились, низвергаясь на землю, силясь раздавить все живое на ней. А Шершень все сжимал и сжимал воздушные петли, заставляя тело врага повиноваться крутящей силе воздушных струй, перемешанных с землей, кусками веток и мелкими камнями. Он уже не видел ничего вокруг себя, кроме Сумарока, раздираемого на части завывающей на разные голоса стихией. Не замечал, как его мать разила Перуновыми молниями владеющих огнем темных. Не видел, как, невесть откуда взявшийся Лютый, молча и страшно рвал тело того, кто владел стихией земли. Он ничего не видел, кроме ужаса в глазах умирающего врага.