10 февраля 2007 года. Граница стратосферы, температура -55°C. Кислорода хватит лишь на 30 секунд ясного сознания. Ева Вишнерска, сидя в заледеневшем параплане, цепляется за каждый вдох. Ей предстоит умереть.
Это не просто история чудесного спасения. Это рассказ о человеке, столкнувшемся с непреодолимой силой. О трудных решениях на грани жизни и смерти. О гнетущем чувстве вины перед теми, кто не вернулся.
Путь в небо: как всё началось
Манилла лежит в долине между двумя горными грядами, и местные парапланеристы называют это место Меккой. Дело не в красоте, окрестности её скорее суровы, чем живописны, а в том, как здесь работает воздух. Облачная база поднимается на пять, иногда на шесть тысяч метров. Термические потоки бьют из выжженной земли, как невидимые гейзеры. Ветры часто позволяют уходить далеко, на длинные маршруты, ради которых сюда и приезжают пилоты со всего мира. Пилот, оседлавший хороший термик у горы Бора (Mount Borah), главного местного старта, может пролететь сотню с лишним километров и приземлиться уже совсем в другой Австралии: за пыльными дорогами, фермами, редкими домами и линиями эвкалиптов.
В феврале 2007 года сюда съехались около ста двадцати человек. Открытый кросс-кантри чемпионат, XC Open, шёл уже несколько дней – это были тренировочные старты перед мировым первенством, до которого оставалась неделя. Ева Вишнерска прилетела сюда не за тренировкой. Она прилетела побеждать.
Ей было 35 лет, рост 165, спортивное сухое телосложение, короткая стрижка. Немка с польскими корнями, выросшая на двух языках и двух культурах сразу. В парапланеризм она пришла случайно: в двадцать лет, увидев, как группа пилотов поднимается в воздух с холма под Берлином. Девять лет она потом ничего не делала с этим воспоминанием. А когда брат, во время поездки к родным в Польшу, предложил записаться на курсы, согласилась сразу, как будто ждала именно этого предложения.
Через четыре года после первого полёта она входила в десятку сильнейших пилотов мира. Не среди женщин, а вообще. Чемпионка Германии. Призёр Кубка мира. Жила в машине, переезжая с одного европейского чемпионата на другой, спала на задних сиденьях между парапланом и пакетами с одеждой.
За полгода до Маниллы Ева упала в Швейцарии. Раздробленный таз. Врачи сказали, чтобы она забыла про небо хотя бы до зимы, а лучше навсегда. Она вернулась в воздух через четыре месяца.
Утро 14 февраля начиналось как обычный соревновательный день. Слово «обычный» здесь было ключевым.
В день, когда небо решило иначе
В половине двенадцатого первые пилоты начали разбегаться по травянистому склону горы Бора. Параплан – это не парашют. Это крыло, которое наполняется встречным потоком воздуха при беге. Запуск всегда выглядит со стороны странно: человек бежит вниз по холму, у него над головой расправляется огромная цветная ткань, и в какой-то момент он перестаёт касаться земли, хотя ноги ещё несколько мгновений продолжают двигаться по воздуху.
60 пилотов поднялись в первой волне. Ева намеренно задержалась, пусть остальные отметят термики, нащупают восходящие потоки, проложат невидимые лестницы в небе. К моменту её старта первая стая уже растянулась километров на десять к северу, в сторону прозрачных, как взбитые сливки, кучевых облаков.
Геральд, австрийский пилот и один из тех, кто тренировался рядом с Евой, поднялся в воздух примерно тогда же. У него с утра было нехорошее ощущение. Он смотрел на горизонт и видел в нём что-то, чего не было ни в треске радио, ни в показаниях метеорологов, ни в обычных разговорах перед стартом. Просто опытный человек, проведший в небе тысячи часов, чувствовал кожей: сегодня воздух не такой. Что именно «не такой», он сформулировать бы не смог.
Но он стартовал. Чемпионат мира начинался через неделю, и пропустить тренировку накануне он не мог себе позволить.
Где-то справа от Евы в той же группе шёл Хэ Чжунпин – китаец, член национальной сборной, серебряный призёр азиатских игр, один из самых техничных пилотов своего поколения. Ева видела его краем глаза. Имя запомнила. О том, что через полтора часа это имя будет означать для неё нечто иное, не знала.
Первые сорок минут полёта были спокойными. Группа из примерно двадцати пилотов шла на север, использовала термики над прогретыми участками земли, перепрыгивала с потока на поток. Радиосвязь работала, наземные команды отслеживали координаты, всё шло по сценарию хорошего соревновательного дня.
Потом облака начали расти.
Кучевое облако – это поднимающийся столб влажного воздуха, который на определённой высоте охлаждается и конденсируется. В нормальных условиях такое облако живёт несколько часов: рождается, разрастается, теряет силу, рассыпается. В Австралии в феврале нормальные условия – понятие относительное. Когда несколько кучевых облаков начинают расти одновременно и быстро, они могут слиться в кучево-дождевое, которое порождает грозу.
Ева заметила, что облако слева от неё за пять минут увеличилось вдвое. Облако справа – тоже. Между ними оставался коридор голубого неба, узкий, но проходимый. Двое швейцарских пилотов в пятистах метрах впереди уже его проскакивали.
В этот момент большая часть стаи приняла решение садиться. Около сорока пилотов сбросили высоту и пошли к земле. Они пролетели свои шестьдесят километров, и это был неплохой результат для тренировочного дня. Жить казалось важнее, чем выиграть.
Ева решила идти за швейцарцами.
Объяснить это решение разумом было трудно. Объяснить можно было только одно: несколько лет назад она впервые поднялась в воздух и почувствовала, как что-то выдёргивает её из земного притяжения. С тех пор она строила жизнь вокруг этого ощущения. Машина вместо квартиры. Травма таза вместо размеренной работы. Тридцать пять лет, и никаких планов на старость, только следующее небо, следующий чемпионат, следующая возможность подняться выше всех.
Когда впереди голубой просвет, а сзади посадка и сожаление, выбор делается не головой.
Геральд шёл рядом, чуть выше. Он видел те же облака, что и она, и принимал то же решение по тем же причинам. Чжунпин шёл справа. Швейцарцы впереди.
Облака сомкнулись над их головами за пятнадцать секунд.
Когда облака затягивают
Это был не ветер. Это был лифт.
Восходящий поток внутри формирующегося кучево-дождевого облака – одно из самых мощных природных явлений, с которыми может столкнуться пилот. Тёплый влажный воздух снизу рвётся вверх, холодный воздух по краям облака проваливается вниз, и вся эта машина начинает работать как вертикальная труба, в которую случайно попал человек на куске ткани.
Еву подбросило так, как будто кто-то снизу ударил по её подвеске кулаком. Параплан рвануло вверх. Через две секунды стало темно.
Она знала, что делать. Все парапланеристы знают, что делать в такой ситуации. Резкий крен, перенос веса, ввод крыла в крутую спираль. Спираль – один из самых быстрых способов снизиться: пилот теряет высоту десятками метров за секунды, центробежная сила вдавливает в подвеску, перегрузка давит на тело, перед глазами темнеет.
Но зато ты идёшь вниз.
Ева ввела крыло в спираль. Вариометр показал быстрое снижение и почти сразу снова бешеный плюс. Поток поднимал её быстрее, чем она успевала уходить вниз.
Поток поднимал её быстрее, чем она могла снижаться.
«Я пыталась спиралить вниз, но подъём был ещё сильнее. Через две-три минуты я поняла: не выйдет», — рассказывала она.
Через две минуты она поняла, что бесполезно. Через три минуты в лицо ударил первый кусок льда, градина размером с грецкий орех. Потом второй, третий. Лицо у неё открытое, никакого шлема с забралом, ничего, кроме солнцезащитных очков. Кровь потекла из рассечённой брови и тут же замёрзла на скулах.
Геральд видел её краем зрения – последний раз, через щель в облаке, перед тем, как его самого утащило в сторону. Он видел, как Ева пытается выкрутить спираль, и как её всё равно тянет вверх, словно невидимая рука зацепила её и понесла. Потом она исчезла в темноте.
Чжунпин шёл по краю надвигающейся бури. Ему почти удалось, китаец был техничнее всех и пробивался к чистому небу через узкую щель, которая ещё оставалась с восточной стороны грозового фронта. Над его головой ударила молния. Цзунпинь умер мгновенно, не успев понять, что произошло. Его параплан, продолжая держать форму, понёс безжизненное тело по ветру.
На грани возможного
Ева была без сознания не сразу. Какое-то время она ещё боролась.
Внутри грозовой тучи нет ориентации. Нет верха и низа. Нет неба и земли. Есть чёрная вода, которая бьёт со всех сторон, есть лёд, который налипает на крыло и делает его неуправляемым, есть короткие вспышки молний где-то совсем рядом, настолько рядом, что после каждой вспышки Ева ждала удара по своему телу.
В один из таких просветов она увидела, что её крыло покрыто белой коркой. Управлять им стало почти невозможно. Стропы заиндевели и потеряли часть подвижности.
Она достала телефон. Удивительно, но он работал. Она связалась со Стефаном Мастом, руководителем немецкой команды. Стефан ехал в этот момент в машине под проливным дождём, где-то на австралийской просёлочной дороге, и сначала не мог понять, кто звонит.
Связь была плохая. Сквозь треск и помехи он разобрал главное: Ева в облаке, её бьёт дождём и градом, она всё ещё набирает высоту и не может спуститься.
Потом связь оборвалась.
Стефан остановил машину. Посмотрел в небо – серое, плотное, без единого просвета. И понял одну вещь, которую не хотел произносить вслух: впервые за свою карьеру он, возможно, не привезёт пилота домой живым.
Внутри облака Ева поднялась к 6000 метров. Потом к 7000. На такой высоте даже подготовленные альпинисты двигаются медленно, экономят каждый шаг и каждое движение. Организм уже работает на пределе: кислорода мало, голова тяжелеет, тело замедляется, решения становятся опасно простыми.
А выше 8000 начинается то, что альпинисты называют зоной смерти.
Ева была одета в тонкие шорты и футболку. Никакого кислородного оборудования. Никакой тёплой одежды. Никакой защиты.
8000.
9000.
Где-то здесь она перестала помнить, что с ней происходит.
45 минут, которых не должно было быть, провела она на высоте, где не выживает никто. Параплан, благодаря маятниковой конструкции, продолжал лететь сам. Тело Евы свесилось набок в подвеске, и крыло начало медленный, неторопливый поворот – это потом увидят по её треку, который будут разбирать специалисты и не сразу поверят своим глазам.
9946 метров.
Это выше Эвереста. Это почти высота коммерческого авиационного эшелона. Это температура около -50°C. Это давление примерно в треть от того, что человек привык считать нормальным. Там каждый вдох дается с невероятным трудом.
В человеческом теле в таких условиях должно произойти следующее. Сначала – потеря сознания от гипоксии. Потом обморожение незащищённых участков кожи. Потом замедление сердечного ритма, потом отёк лёгких, потом смерть. Весь процесс занимает от пяти до пятнадцати минут.
С Евой произошло что-то иное.
Её тело, по-видимому, вошло в состояние, похожее на ту самую гибернацию, которая известна врачам по случаям утопления в ледяной воде. Метаболизм замедлился до минимальных значений. Кровь концентрировалась в районе сердца и мозга. Холод, который должен был убить, на какое-то время мог сыграть обратную роль – замедлить процессы настолько, чтобы она не умерла сразу.
Лёд нарастал на парапланe, на её подвеске. Лёд нарастал на её ресницах, на её волосах, на её обнажённых руках.
Она не была мертва. Она не была жива. Она была где-то между.
«Мои руки примерзли к стропам. Дышать было невозможно - каждый вдох обжигал легкие ледяными иглами». «Я не молилась о спасении. Просила лишь одного, чтобы родители не увидели, как их дочь разбивается о землю», — вспоминала она.
Спуск и надежда
На 6900 метрах крыло сорвалось. Ева вошла в свободное падение.
Очнулась она не сразу.
Первое, что вернулось, было не воспоминание, а обязанность: управлять. Где она, сколько времени прошло, почему вокруг всё ещё чёрное и мокрое, почему руки не слушаются – этого она не понимала. Она увидела приборы. Высота была уже меньше, чем в последней осознанной памяти, но всё равно чудовищная.
Над ней всё ещё была туча. Под ней – облака пониже, потом просветы, потом австралийская земля цвета охры. Ева ввела параплан в мягкую спираль и начала снижение. Ниже облако начало редеть. Появились просветы. Потом – куски австралийской земли цвета охры.
Ева поняла главное: её больше не тащит вверх. Это была просто посадка после долгого, очень долгого полёта.
Параллельно, в 4 километрах от неё, австралийский фермер вышел из дома проверить, что упало в его поле. Он увидел разноцветный купол, наполовину спущенный, и тело пилота в подвеске, наполовину засыпанное градом.
Это был Хэ Чжунпин.
Геральд в это время сидел в овине у другого фермера, в двадцати километрах южнее. Он добрался до укрытия чудом, успев приземлиться буквально за минуту до того, как ударила первая молния. Сквозь щели в крыше он смотрел на небо. Он думал в этот момент о двух людях.
Ева приземлилась мягко.
Она сделала один разворот против ветра, потянула за тормоза, и параплан опустил её в траву так аккуратно, что она поначалу не поверила, что это уже земля. Купол опал. Стропы провисли. Ева стояла на ногах в поле австралийского фермера, в шортах и футболке, покрытая инеем, с замёрзшей кровью на лице.
Она не стала радоваться. Она села на траву и попыталась согреться. Это не получилось – руки не слушались, ноги не слушались, всё тело била дрожь, которую она не могла остановить. Тогда она свернулась клубком и закрыла глаза.
Через некоторое время в кармане ожил телефон.
Это был Андреас, её тренировочный партнёр. Связь была прерывистая, но Ева успела продиктовать координаты с GPS. Голос у неё был слабый. «Мне холодно, — сказала она. — Поторопитесь».
Вторая жизнь
В госпитале её осмотрели врачи и пришли в недоумение. Лёгкое обморожение ушей и пальцев ног. Несколько ушибов от градин. Рассечённая бровь. Никаких тяжёлых признаков высотной болезни. Уровень кислорода в крови – почти нормальный. Анализы – почти нормальные.
Через несколько часов её отпустили.
Позже данные прибора скачали и проверили. Ошибки не было. Полёт был. Высота была. 9946 метров были.
И эти 45 минут над землёй тоже были.
Через несколько дней после того, как её вернуло небо, Ева снова поднялась на старт у горы Бора.
Журналисты стояли по краям взлётной площадки. Камеры были направлены на неё со всех сторон. Это была сенсация мирового масштаба: женщина, пережившая почти невозможный подъём в грозовом облаке, собиралась снова взлететь там же, где всё едва не закончилось.
Ева не давала интервью. Она проверила стропы, разложила купол, надела ту же подвеску, в которой нашла её тогда в поле. Она побежала вниз по склону. Купол поднялся над её головой. Через несколько шагов ноги перестали касаться земли.
Небо 20 февраля 2007 года было голубым и спокойным. Ни одного облака до самого горизонта. Ева пошла по термику вверх, постепенно набирая высоту. Она поднялась на 1000 метров, на 2000, на 3000. На 4000 она остановилась – это была средняя рабочая высота для здешних условий, обычная цифра в обычный соревновательный день.
Внизу её ждали камеры, врачи, пресса, пилоты, родные погибшего Хэ Чжунпина и весь парапланерный мир, который хотел понять, как именно она выжила. Никто из них не получит окончательного ответа. Сама Ева тоже не получит окончательного ответа.
Был ли это эффект гибернации? Случайная конфигурация воздушных потоков, удержавшая её крыло в стабильном положении? Везение? Если везение, то почему оно досталось ей, а не Чжунпину, который был в 500 метрах справа, который был техничнее, который был ничем не хуже, который просто шёл по той стороне фронта, где ударила молния?
Ева сделала круг над горой Бора и пошла на снижение.
Она продолжит летать ещё много лет. Будет выигрывать соревнования, давать редкие интервью и говорить, что после того дня стала осторожнее. Не трусливее, а именно осторожнее. Это разные вещи, хотя людям на земле часто кажется, что разницы нет.
Она не станет объяснять своё спасение чудом. Не будет красиво обвинять небо. Небо в этой истории вообще было не злодеем. Оно просто делало то, что делает всегда: поднимало тёплый воздух, собирало влагу, строило облако, било молнией туда, куда должен был ударить разряд.
В тот же день, через шесть лет после катастрофы, кто-то спросит её на парапланерном форуме, не страшно ли ей возвращаться в воздух. Она ответит коротко.
«Воздух тут ни при чём».
Что именно она имела в виду, никто уточнять не стал.