Тот вечер запомнился мне навсегда. За окном медленно опускались сумерки, окрашивая кухню в теплые золотистые тона. Жена лежала в больнице уже третью неделю после сложной операции, и в доме воцарилась странная тишина - не та уютная, когда все заняты своими делами, а тревожная, будто само пространство замерло в ожидании. Я сидел на кухне, перебирая в руках кулинарную книгу, подаренную тещей на новоселье пять лет назад. Страницы были идеально чистыми - жена всегда готовила по памяти.
Дети - восьмилетняя Аленка с ее вечными косичками и шестилетний Ваня, который не расставался с плюшевым медвежонком, - вели себя тише обычного. Они сидели в гостиной, листая книжку с картинками, но каждые пять минут кто-то из них украдкой поглядывал в мою сторону.
"Пап..." - раздался тонкий голосок. Аленка стояла в дверях, держа за руку младшего брата. Ваня прижимал к груди своего медвежонка, его большие серые глаза смотрели на меня вопрошающе. - "Мы очень голодные. Мама всегда в это время уже кормила нас ужином".
Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. "Сейчас что-нибудь приготовлю", - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но внутри все сжалось от беспомощности. Последний раз я готовил что-то сложнее яичницы в студенческие годы.
Открыв холодильник, я увидел аккуратно разложенные продукты - жена перед госпитализацией позаботилась о запасах. Куриные грудки, свежие овощи, пучок зелени... Все это выглядело таким чужим и неприступным.
"Папа, ты умеешь готовить?" - спросил Ваня, подойдя поближе и заглядывая мне под руку.
"Конечно умею!" - поспешно ответил я. - "Просто... давно не практиковался".
Аленка вздохнула и встала на табуретку рядом со мной. "Мама всегда начинает с супа", - сказала она серьезно, как будто читала лекцию. - "Сначала она режет курицу вот таким ножом", - девочка показала на самый большой нож в подставке.
Я взял указанный нож с дрожью в руках. Куриная грудка лежала передо мной, как неразгаданная головоломка. "Ну... э... сначала нужно снять кожу", - пробормотал я, вспоминая отрывки кулинарных шоу, которые иногда мелькали по телевизору.
Процесс разделки курицы превратился в настоящее испытание. Липкая кожа не хотела отделяться, мясо скользило в руках, а нож то и дело норовил соскользнуть. Через десять минут борьбы передо мной лежало нечто, отдаленно напоминающее нарезанное мясо, а кухонный стол был усеян мелкими кусочками курицы.
"У мамы получается красивее", - констатировал Ваня, поднимая с пола кусочек мяса и рассматривая его с научным интересом.
"Папа старается", - защитила меня Аленка, но в ее глазах читалось сомнение.
Картошку я чистил с таким усердием, будто выполнял хирургическую операцию. Половина клубней потеряла добрую часть своей массы вместе с кожурой. Морковь... Морковь я решил натереть на терке, потому что ровно нарезать ее у меня не получалось. Но терка оказалась коварным инструментом - после нескольких минут борьбы я обнаружил, что натер не только морковь, но и собственные пальцы.
"Папа, ты поранился!" - испугалась Аленка, увидев капельки крови на терке.
"Пустяки", - сквозь зубы процедил я, судорожно хватая бумажные полотенца. - "На войне как на войне".
Лук стал моим главным врагом. Первая же луковица заставила меня рыдать, как на похоронах. Слезы текли ручьем, нос предательски щипало, а глаза отказывались открываться.
"Пап, ты плачешь?" - испуганно спросил Ваня, дергая меня за рукав.
"Нет, сынок, это... это лук такой... эмоциональный", - выдавил я сквозь рыдания.
Аленка, наученная мамиными уроками, принесла стакан воды. "Мама говорит, что если намочить нож, то меньше будет щипать глаза", - серьезно пояснила она.
Через сорок минут мучений все ингредиенты были более-менее готовы. Я гордо высыпал их в кастрюлю с кипящей водой, добавил соли "на глаз" (как когда-то делала моя бабушка) и накрыл крышкой.
"Сколько это должно вариться?" - спросил я у детей, как у экспертов.
"Мама всегда варит долго", - авторитетно заявила Аленка. - "Пока не приготовится".
Этот исчерпывающий ответ оставил массу вопросов, но делать было нечего - я установил таймер на телефоне на случайные тридцать минут и принялся за уборку кухни, которая после моих кулинарных подвигов напоминала поле боя.
Когда таймер прозвенел, я с гордостью снял крышку. Аромат... был своеобразным. Бульон выглядел мутноватым, картошка разварилась до состояния пюре, а кусочки курицы плавали на поверхности, как островки в океане.
"Ну что, пробуем?" - неуверенно спросил я, разливая суп по тарелкам.
Дети сели за стол с видом исследователей, отправляющихся в неизведанные земли. Аленка осторожно поднесла ложку ко рту, сделала маленький глоток и... широко улыбнулась.
"Вкусно!" - воскликнула она.
"Да! Очень вкусно!" - подхватил Ваня, хотя его ложка замерла на полпути ко рту, а лицо выражало легкое недоумение.
Я попробовал свой шедевр. Суп был... особенным. Картошка разварилась в нечто бесформенное, морковь потерялась где-то в глубинах бульона, а курица оказалась удивительно резиновой. Но дети ели с таким энтузиазмом, что я начал сомневаться в собственном вкусе.
"Можно добавки?" - попросила Аленка, уже доев свою порцию.
Я был на седьмом небе от счастья. "Конечно!" - воскликнул я, с гордостью наполняя ее тарелку. - "Значит, у меня талант!"
Вечером, укладывая детей спать, я заметил, как Аленка что-то шепчет брату. "Тссс, - услышал я, - мы же договорились". Ваня кивнул и крепче прижал к себе медвежонка.
"О чем это вы?" - спросил я, поправляя одеяло.
"Ни о чем, пап, - быстро ответила Аленка. - Просто... мы рады, что ты готовил для нас".
Я поцеловал их на ночь и вышел из комнаты, чувствуя себя героем. Может быть, быть отцом - это не так сложно, как кажется?
Прошло пять лет. Я научился готовить - сначала из необходимости, потом из интереса, а затем и для удовольствия. По воскресеньям мы устраивали семейные ужины, где я демонстрировал новые кулинарные навыки. Мои "фирменные" блюда стали предметом гордости - даже теща признала, что я делаю лучшие сырники в семье.
Однажды вечером, когда мы с уже тринадцатилетней Аленкой мыли посуду после очередного кулинарного эксперимента (на этот раз это были фаршированные баклажаны), она вдруг засмеялась.
"Пап, помнишь тот твой первый суп?" - спросила она, вытирая тарелку.
"Конечно помню, - улыбнулся я. - Вы тогда даже добавки просили. Я тогда подумал, что у меня талант".
Аленка перестала смеяться и посмотрела на меня серьезно, по-взрослому. "Пап... он был ужасным", - тихо сказала она.
Я замер с тарелкой в руках. "Что?"
"Мы с Ваней договорились тебя поддержать. Мама была в больнице, ты так старался... Мы не могли сказать правду".
В голове пронеслись воспоминания: их восторженные лица, просьбы о добавке, мое глупое самодовольство...
"А почему сейчас рассказала?" - спросил я, чувствуя, как тепло разливается по груди.
"Потому что теперь ты готовишь правда вкусно, - улыбнулась она. - И мы больше не врем. Хотя... - она задумалась, - твои первые пельмени тоже были... особенными".
Я рассмеялся, обнял свою взрослеющую дочь и вдруг понял: тот невкусный суп стал для нас чем-то гораздо большим, чем просто еда. Он был началом нашего нового понимания друг друга, уроком поддержки и любви, который преподнесли мне мои собственные дети.
Теперь, когда я стою у плиты, к мне часто заглядывает Ваня: "Пап, а что сегодня?" - спрашивает он, забираясь на табуретку, чтобы заглянуть в кастрюлю.
"Сюрприз", - отвечаю я, помешивая соус.
"Опять эксперимент?" - кричит из комнаты Аленка, не отрываясь от учебников.
"Да! - смеется жена, заходя на кухню. - Главное, чтобы не как в тот раз".
И мы все смеемся, потому что знаем: даже если блюдо не удастся, они скажут правду. Но тогда, много лет назад, их маленькая ложь стала для меня самым большим подарком - они научили меня, что любовь иногда важнее кулинарного совершенства.