В кладовой пахло прошлым летом — сладкой вялостью слив, чуть застарелой пылью и стеклом, аккуратно уставленным по полкам. Я всегда любила этот запах, но этой зимой еле переносила одну только мысль — зайти туда за чем-нибудь к чаю.
Особенно за вареньем с бирюзовой, кривоватой этикеткой: «СЛИВА 23. ВАРИЛИ ВДВОЁМ». Строчка косилась на меня, будто нарочно дразня: ну, какого чёрта не открываешь, чего боишься?
Я и сама не знала, что ответить этим молчаливым банкам. Просто сердце замирало каждый раз, когда взгляд цеплялся за них, и почему-то по спине пробегал холодок.
Хотя прошло всего полгода, мне казалось — тот день был в другой жизни.
Это был сентябрь: короткий, щемящий, когда утром уже хочется надеть шерстяной жилет, но днём ещё греешься на солнце и ждёшь последней мятной паутины в саду. Я собирала в ведро сливы, выбирая покрупнее, когда услышала этот суховатый голос:
— Надь, давай варенье сварим?
Я вздрогнула, чуть не выронив бледную сливу. Лидия Ивановна, как всегда, появилась совершенно беззвучно — в халате, застёгнутом на все пуговицы, укоризна в каждом движении.
Меня всегда поражала её аккуратность — у неё даже капля на поясе не высыхала пятном, а оставляла ровный круг, будто специально отпаренный.
— Не обязательно, не утруждайтесь, — выдала я первое, что пришло в голову, и тут же устыдилась своей неловкости. Было бы желание — конечно, соглашайся. Может, хоть в этот раз получится...
Варили мы с нею — не как подруги, даже не как родные, а словно незнакомые люди, которым волею случая выдали одно задание на двоих. Она всматривалась в каждый мой жест, в каждый надрез, словно искала повод покачать головой:
— Сливы режь мельче. Нет, вот так. — Она перехватывала нож, показывала свою технику: быстро, уверенно, мелко.
— Ты сахара не жалей, Надежда. Сливы кислые, надо щедрее.
— Ты опять зачерпнула не той ложкой…
Старалась я, честно, — терпела эти подковырки, улыбалась, пусть и скрипя зубами. Всё думала: теперь уж точно не подведу, допью этот кисло-сладкий день до дна.
— Лидия Ивановна, хотите, может, чая? — спросила, пока варенье булькало в кастрюле, и убрала за ухо прядь, которую четвёртый раз поправляла за последние полчаса.
— Не отвлекайся, Надя. Следи за пеной. А то опять пропустишь, как в том году.
Я почему-то вспомнила, как в детстве мне тоже так строго говорили — не отвлекайся, не балуйся, делай аккуратно… Но то была мама, от неё я ждала любви.
Лидия Ивановна сдержанно молчала — у неё чувства были всегда вроде бы где-то глубоко за замками. Иногда казалось: вот, сейчас откроется… но нет, опять только замечание, только брови домиком.
К вечеру кастрюля опустела, банки выстроились на дощатой лавке, а внутри оставался какой-то сгусток — не варенья, а недосказанности.
Я вздохнула и сдула соринку с крышки. Варенье вышло густое и блестящее, но на душе — мутно, как в стакане с остывшим чаем.
Понимаете, какая штука с этим вареньем вышла… Два человека всю жизнь держат осадок друг на друга — то за молчание, то за лишнее слово — а потом вдруг их сталкивает кухня, кастрюля, несколько вёдер слив и иллюзия совместного дела.
Это всё равно что танцевать вдвоём, когда каждый слышит свою музыку. В тот вечер я выдохлась к восьми часам. Обычно к такому времени мечтаешь только о горячей ванне и свободных новостях, чтобы никто не комментировал.
Но тут — привычное шипение конфорки, её по-военному стройные выкладывания банок на тряпку, мои исподтишка записанные пропорции сахара, слив и лимона… Вроде бы делаем одно, а каждая — о своём.
— Надо было подольше уварить, — сказала Лидия Ивановна, не глядя на меня, когда раскладывала по банкам. — Сливы бы тогда не разошлись. Но ничего, будет, как будет.
Я улыбнулась из-под тяжёлой крышки неуверенности — не хотелось опять спорить, в очередной раз доказывать, что и так стараешься лучше всех, для кого? Для неё? Для мужа? Мне пятнадцать лет, как будто, не прожила, а только все экзамены сдаю. А ведь… Нет, не буду о том.
— Вон те косточки не выбрали, — вдруг кинула она, быстро ковыряя варенье. — Столько лет готовишь, а до сих пор промахиваешься мимо простого.
Тут что-то во мне щёлкнуло. Ведь это был не первый укор — за день их набралось достаточно, чтобы испечь целый противень упрёков.
— Лидия Ивановна, уж простите, не все умеют пятнадцать банок одним махом заливать, — сорвалось у меня ни с того ни с сего. Всё, крышка слетела. — Может, сами всё сделаете дальше, а я пойду мусор вынесу, чтобы не мешаться?
Она насторожилась, замерла со своей ложкой, смотрит, будто я на экзамене перескочила сразу через все вопросы. Потом — тишина. Две женщины в одной кухне, чужие друг другу, смотрят на варенье, как на поле боя — кто уступит первой.
— Делай как знаешь, — бросила она и отвернулась к плите.
Варенье бурлило в кастрюле, в воздухе повис кислый пар, тянущий за собой слипшиеся недомолвки, а мы молча возились рядом, оба делали вид, что не замечаем, как хочется всё бросить и убежать.
До конца вечера одна только пауза и была разговором. Я засыпала варенье по банкам; Лидия Ивановна надписывала этикетки стремительно, строгим почерком учительницы.
Когда всё было закончено, каждая ушла к себе: я — в душ, чтобы смыть липкий сахар с запястий, она — к себе в комнату, не простившись и не поблагодарив.
— Варенье пусть постоит здесь до утра, — кинула только в спину, — пусть остынет.
И оно так и остыло. И наши душе — тоже. Просто застыло на этой кухне.
…Всю осень и зиму я обходила стороной те банки, что стояли теперь на самой видной полке кладовки. Даже взгляд бросить было нелегко — словно вернуться к тому вечеру, когда хотелось или обнять, или разреветься, или стукнуть чем‑нибудь по разделочной доске.
Периодически муж совал нос в кладовку, хмыкая:
— Варенье-то в этом году богато вышло. Чего не берёшь? Не испортится ли?
Я отмахивалась:
— Не трогай, пусть стоит. Оно для особого случая.
И Лидия Ивановна хранит от него молчание — словно мы обе молча дали друг другу прелюбопытное обещание. Смотри — вот оно, твоё варенье, твоя память, твой немой вопрос: зачем только начинали, если так всё вышло?
А варенье всё стояло, переливалось густо-фиолетовым в маленьких окошках банки — смотрело на нас, изо всех сил напоминая: можно было бы иначе, если бы хоть кто-то из нас поставил точку в этой цепочке замечаний и недосказанных претензий.
Время в таких вещах вообще странно идёт. Чужих слов забываешь быстро; своё молчание помнишь долго.
Весна в этом году пришла рано — такое чувство, что сквозняком через подоконник пробралось нечто живое, упрямое, несущее запах тёплой земли и лёгкую тревогу перемен.
Соседи носились с лопатами, а у нас в доме только и разговоров было, что о таблетках. Лидия Ивановна с начала марта то жаловалась на ломоту, то кашляла по ночам, а когда я попробовала уговорить пойти к врачу, отмахнулась, как обычно:
— Придумали тоже, слабое здоровье. Вот весна — и всё пройдёт.
Но весна прошла, а ей лучше не стало.
Я держалась как могла: покупала лекарства, заваривала шиповник, тёрла яблоки для компота. Иногда ловила себя на каком‑то странном спокойствии — вроде была ещё недавно затаённая обида, но она теперь растворялась в заботах.
Я уже не спорила с ней по пустякам, не вздрагивала от её строгого взгляда. Просто делала — раз за разом, день за днём. Муж суетился в основном по выходным, а в будни всё ложилось на меня. Не скажу, что делала это с радостью — скорее, по женской привычке не бросать того, кто оказался в беде.
Поначалу Лидия Ивановна ворчала — будто защищалась привычным оружием:
— Не надо мне вашего варенья — там косточки попадаются, — проскальзывало, если приносила ей чай с печеньем.
Я кивала, не споря. Да, косточки. Да, несовершенно. Но ведь не в сливе дело.
Честно говоря, были у меня моменты слабости. Просыпаешься среди ночи — слушаешь, не зовёт ли из соседней комнаты. Одеваешь халат, идёшь на цыпочках, подслушиваешь чуть слышное покашливание. Думаешь: а стоило бы просить прощения тогда, прямо в тот вечер, или всё равно не услышала бы?
Как‑то утром, перерывая шкаф в поисках непонятно чего, я наткнулась на маленький, жёлтый от времени конверт с фотографиями. Старые‑старые: Лидия Ивановна молодая в пышном платье, муж‑подросток — всё ещё с легко узнаваемыми глазами.
На последнем снимке какой-то неведомый мне сад, большие вёдра слив, варочная кастрюля, и… она смеётся. Я даже остановилась, чтобы рассмотреть повнимательнее: у меня не сохранилось в памяти её смеха.
Из конверта выпала маленькая бумажка — кусочек тетрадного листа. Почерк сразу узнала: чёткие, строгие буквы, почти без наклона.
«Жаль, что мы редко бываем вместе», — прочитала я вслух. Смущённый вывод, короткая, как выдох, строка.
Знаете, бывает такой момент — вдруг из-за пазухи вываливается чужая боль, которой ты раньше не видел. Всё, что казалось тебе норовистым характером, привычкой критиковать, оказывается по‑простому: человеку просто неловко проявлять доброту.
Простить легче того, кто умеет извиниться. А тут— только вот такие записки, спрятанные среди старых фотографий.
В тот же день я поймала себя на мысли: пора поставить точку, а не очередную запятую между нами.
Вечером шла в кладовую будто набираясь смелости перед экзаменом. Там, как и всю зиму, стояла банка слив — такая же тёмная, густая, молчаливая. Я взяла её, аккуратно протёрла тряпочкой от пыли.
Пахло прошлым сентябрём и непонятно чем ещё — будто вновь на минуту вернулась туда, где, быть может, почти получалось быть ближе.
Я поставила банку на кухонный стол, огляделась и собралась с духом.
Пора...
Я шла по коридору словно по канату — старалась не думать, что скажу, да и вообще, зачем вся эта церемония. В одной руке цепко держала банку варенья, в другой — две ложки, как маленький нелепый букет примирения.
За дверью Лидия Ивановна почти дремала, затуманенным взглядом уставившись в окно. Последние недели она заметно осунулась — костлявая рука, запавшие щёки, на тумбочке привычная стопка газет, ни одной раскрытой. Я тихо поставила банку на стол рядом:
— Вот, — едва выдавила я голос, — давайте всё‑таки попробуем это варенье…
Она не повернулась. Только брови дрогнули.
Я открыла банку, осторожно размешала — запах был тёплый, густой, весь сентябрь, весь наш день в одной ложке. Подала ей банку, сама села напротив, ждала реакции, будто впервые пробую свою судьбу на вкус.
Лидия Ивановна взяла ложку, медленно, с трудом, будто что‑то решая внутри себя. Отложила вновь, тяжело вздохнула.
— Я тогда сварливая была… — выдохнула устало, и будто опустилась ниже, вжалась в подушку. Потом всё же взяла ложку, набрала варенья. Помолчала ещё, а потом добавила, стараясь не смотреть в глаза:
— Спасибо, Надежда. Может, когда-нибудь и поладим. Ты уж… — не договорила.
Я тоже зачерпнула варенья, прислонилась плечом к подлокотнику — и вдруг ощутила, что слёзы выкатываются сами собой, без усилия, без защищённости.
Мы ели молча. Одна ложка, ещё ложка. Варенье со вкусом смущения, боли, прощения. Вся наша невидимая война растворялась в тягучем, терпком сиропе.
А за окном такие же густые тучи, густая весна, и только внутри — по‑новому понятно: всё до боли сложно, но по‑человечески просто. Каждая из нас плакала по‑своему, молча, маленько, за спиной друг у друга.
И я впервые перестала чувствовать вину. Перед ней, перед собой, перед банками этого варенья на самых верхних полках кладовки.
Может быть, мы никогда не станем почти родными. Я не рассчитываю, что она научится говорить «люблю» голосом, а я — слушать без раздражения. Но сегодня впервые за много лет случилось — вместе поесть варенья, просто так, без укора, без оглядки.
Такая простая правда: иногда нам достаточно одной ложки — не только варенья, но и прощения. Чтобы отпустить давно засохшие обиды и позволить себе — жить дальше.
Уже сегодня опубликую ещё один рассказ. Обязательно подписывайтесь, чтобы не пропустить 👇