Перед операцией я читал Стивена Кинга. Рассказ лишен откровенной мистики, даже Гоголь в иных произведениях не жалел воображения, не церемонился с нервами читателя. Кинг с возрастом заметно поуспокоился. Ничего другого перед операцией читать не хотелось.
Меня разместили в хорошей палате. Соседи - пожилые мужики. Тот, что постарше - замдиректора завода. Дедушка помладше - водитель. Он еле передвигается в силу перенесённой операции страшно и много матерится. Управленец выбирает слова осторожно. Он знает их силу, возможности. Обеспеченный человек. Штаны в клетку.
Я читал Кинга, когда за мной приехали. Разделся, как велели. И всё покатилось. Я с интересом изучал потолок, таблички. Восхитительный ракурс, надо использовать, если буду снимать в больнице. Со мной беседует анестезиолог. Очень приятная женщина. Вводит в курс дела. "Дадим тебе шампанского, ты уснёшь". "Режьте меня только тогда, когда будете уверены, что наркоз действует. Я слишком крепок", - напутствую врачей. И тут же проваливаюсь в чернеющую синь.
Меня будит женский голос. Никита-ааа. Жжение в груди. Я вернулся. Покатили обратно. Мой доктор, отличный парень и большой профессионал, заходит в палату, предлагает сделать снимок после операции. Я накидываю рубашку. Снова, влекомый неотлагательной целью несусь в другую часть корпуса. "Он у тебя совсем серый", - голос Татьяны В. Благодаря её помощи и содействию я и попал в эту клинику. Этот голос я узнаю из тысячи. Звонкий, хлесткий, смелый. Если есть святые в миру, тот вот это она. Ага. Она профессор, крупный ученый, личность. Последнее для меня - самое важное. Так меня научили во ВГИКе. И это работает. Эполеты и грамоты часто молчат. Их ведь иногда присуждают откровенным болванам, или карьеристам.
Я пробую встать, но тут же падаю. Сил нет.
"В реанимацию его!" - произносит Татьяна В.
Всю ночь я, обмотанный спасительными проводами и трубками, провел в реанимации.
Я страшно страдал от боли в спине. Я звал по очереди святых Луку и Иоанна Шанхайского. У них был шанс помочь мне, явить свою мощь. Уж я бы их распиарил после этого, только держись. Я кричал шёпотом, стараясь не разбудить остальных клиентов реанимационной. "Святой Лука, помоги, а? Просто подыхаю! Иоанн, дела мои плохи, уйми боль! Выручай!"
Никто не пришёл. Подошёл медбрат. Он и его коллеги вкалывали обезболивающие раз в несколько часов. Я сказал ему:
"У меня резь в спине. Это можно как-то исправить? ".
Он тихо ответил: " Этого исправить нельзя так быстро".
Я, провожая удаляющуюся фигурку: "Тогда просто имейте это в виду. У меня жуткая резь".
" Я буду иметь это в виду", - ответил медбрат.
Сколько подобных идиотских реплик приходится выслушивать этим ангелам, подумал я. И заорал на всю реанимацию из-за внезапного замыкания в правом боку. Довольно скоро я отключился.
Утром подошла моя спасительница. Та самая, что пристроила меня в больницу. На лоб нанесла крест с освященным маслом. Я по-прежнему был обмотан цельбоносной сетью, тестирующей страдающую плоть, подающую кислород, передающую необходимую информацию о пациенте.
Ещё была уборщица. Я смутно помню, как просил её сфотографировать меня - поверженного, ослабевшего. Уборщица, или кто это был, должна была поверить мне, что снимок крайне необходим. Мои глаза ошарашенно вопрошали: сделай фотку на свой телефон. Я пишу автобиографию! Она посмотрела на меня как на поехавшего придурка. Сказала, что это строго запрещено.
Я стал осматриваться по сторонам. Ртутный свет проник в просторное помещение. Из полумрака выползали аппараты. Чуть позже нам предложили завтрак. Стали подходить врачи. Мой основной хирург и его помощник тоже поговорили со мной. Мне они показались полубогами в светлых одеждах.
В палату я приехал утром. Мои деды ждали. Хоть кто-то меня ждал...
"Тебя вчера лихо трясло после операционной", - сказал дед помладше.
Более опытный дед поправил одеяло на моей кровати и предложил: если что нужно в магазине - говори, не стесняйся.
Я не умел расчувствоваться. В меня влили слишком много обезболивающих жидкостей. Они притупили свойственную автору этих строк сентиментальность.