Есть в человеческой природе одно необъяснимое, но вечное свойство: запретный плод всегда слаще. Чем усерднее что-то прячут, тем сильнее желание до этого добраться, заглянуть за занавес, узнать тайну. И если в наши дни запреты касаются, скорее, информации в бездонной сети, то во времена Российской империи, в век свечей и керосиновых ламп, главным полем битвы за умы была книга.
Представьте себе картину: промозглый петербургский вечер, за окном завывает ветер, а в кабинете, за плотно задернутыми шторами, при свете дрожащего пламени свечи человек склонился над книгой. Книгой без нарядного переплета, возможно, в простой бумажной обложке, тайно привезенной из-за границы или напечатанной в подпольной типографии.
Чтобы понять это, нужно сперва понять, на чем стояла сама Российская империя. Её идеологическим фундаментом была знаменитая триада графа Уварова: «Православие, Самодержавие, Народность». Любая книга, любое слово, которое ставило под сомнение хотя бы один из этих столпов, немедленно объявлялось «вредным», «развратным» и «опасным». Лев Толстой не даст соврать.
Политические хлопушки, завернутые в бумагу
Самой опасной категорией запрещенных книг была, разумеется, политическая. Всё, что критиковало неограниченную власть монарха, крепостное право или сословное неравенство, выжигалось каленым железом.
Главным и, пожалуй, первым таким произведением-мучеником стало «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева. Сегодня мы изучаем его в школе как несколько тяжеловесное, сентиментальное произведение. Но для своего времени, для 1790 года, это был взрыв. Радищев не просто описал тяготы народной жизни — он прямо обвинил в них самодержавную систему. Он показал ужасы крепостничества, продажность чиновников, лицемерие дворянства. Вы только послушайте, что он писал аж 230 лет назад:
Может ли государство, где две трети граждан лишены гражданского звания и частию в законе мертвы, назваться блаженным? Можно ли назвать блаженным гражданское положение крестьянина в России? Ненасытец кровей один скажет, что он блажен, ибо не имеет понятия о лучшем состоянии.
Императрица Екатерина II, которая поначалу слыла просвещенной и даже переписывалась с Вольтером, пришла в ярость, прочитав книгу. Её знаменитая резолюция на полях гласила: «Бунтовщик, хуже Пугачева!». Для неё автор, образованный дворянин, был опаснее неграмотного казака-бунтаря, потому что его оружием было не ружье, а слово, способное отравить умы всего мыслящего сословия.
Итог известен: Радищева приговорили к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь, а весь тираж книги был уничтожен. Но рукописные копии пошли по рукам, и «Путешествие» стало евангелием для целого поколения будущих декабристов. Мечта о свободе была посеяна.
В XIX веке поток запрещенной политической литературы только усилился. После восстания декабристов любая мысль о конституции или ограничении монархии стала государственной изменой. Но остановить мысль невозможно. В Лондоне Александр Герцен основал Вольную русскую типографию и начал издавать альманах «Полярная звезда» и газету «Колокол».
Это была настоящая информационная война. «Колокол» тайно, через десятки границ и рук, провозили в Россию. Его зачитывали до дыр в столичных салонах и провинциальных усадьбах. В нем печатались письма из России, разоблачающие казнокрадство и произвол чиновников, обсуждались проекты освобождения крестьян. Говорят, экземпляры «Колокола» лежали на столе даже у самого императора Александра II — так он узнавал о реальном положении дел в стране. Читать Герцена было опасно, но престижно. Это означало быть человеком передовых взглядов, не боящимся правды.
Позже в этот список добавились труды Маркса, Энгельса, Бакунина, Плеханова — вся та литература, что в итоге привела к революционным потрясениям начала XX века.
Удар по духовным скрепам
Второй мишенью цензуры была религия, а точнее — монополия Православной церкви на истину. Святейший Синод ревностно следил, чтобы никакие «богопротивные» идеи не смущали умы паствы.
Но даже в таком строго православном государстве были те, кто идеи церкви не разделял. Это сегодня церковь критикуют все кому не лень, а тогда за это можно было получить по шапке и уехать в места не столь отдаленные.
Под запрет попадали, в первую очередь, труды европейских просветителей — Вольтера, Дидро, Руссо. Их критика церковного догматизма, призывы к разуму и веротерпимости считались страшной ересью. Читать Вольтера в XVIII веке было модным вольнодумством, знаком принадлежности к европейской культуре. Но за этим стояло нечто большее — сомнение в божественном праве монарха на власть, ведь если можно сомневаться в Боге, то уж в Помазаннике Божьем — тем более.
Дени Дидро вообще церковный институт и ионашество не щадил:
Разве монастыри так уж существенно необходимы для всякого государственного устройства? Разве это Иисус Христос учредил институт монахов и монахинь? Разве церковь не может обойтись без них совершенно? Зачем нужно небесному жениху столько неразумных дев, а роду человеческому — столько жертв? Неужели люди никогда не поймут, что
необходимо сузить жерло той бездны, где гибнут будущие поколения? Стоят ли все избитые молитвы одного обола, подаваемого бедняку из сострадания?
А в конце он ещё и заявляет:
Жизнь в монастыре — это жизнь фанатика или лицемера.
Но самые драматичные истории разворачивались с русскими авторами. Лев Николаевич Толстой, живой классик, совесть нации, к концу жизни превратился в одного из самых запрещаемых писателей. Его позднее творчество — романы «Воскресение», повесть «Крейцерова соната», религиозно-философские трактаты — было пропитано яростной критикой официальной церкви и государственных институтов.
В «Воскресении» он изобразил церковную службу как бессмысленный и кощунственный ритуал. В «Крейцеровой сонате» — обрушился на институт брака, освященный церковью. В своих трактатах он, по сути, создавал новое христианство, очищенное от «языческих» обрядов и государственной власти.
Реакция не заставила себя ждать. В 1901 году Синод отлучил графа Толстого от церкви. Его книги запрещались или выходили с огромными цензурными купюрами. Но эффект был обратным. Отлучение превратило писателя в мученика в глазах общества. Запрещенные главы его произведений переписывались от руки, тайно издавались за границей и возвращались в Россию.
Люди хотели знать, за что именно предали анафеме величайшего писателя страны. И, читая, многие соглашались с ним. Толстой, сам того не желая, нанес по авторитету церкви удар страшной силы. В ответ на отлучение он писал:
«То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо… Я убедился, что учение церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же — собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения».
Можно ли представить себе более мощную пощечину системе?
Эзотерика на смену религии
И вот мы подходим к самому интересному и, пожалуй, самому недооцененному пласту запрещенной литературы. К концу XIX века в российском обществе, особенно среди интеллигенции и аристократии, наметился глубокий духовный кризис.
Научный прогресс, казалось, пошатнул веру в старые религиозные догмы. Политические теории не давали ответа на вечные вопросы о смысле жизни, смерти и устройстве вселенной. Официальное православие, тесно сросшееся с государственной машиной, казалось многим формальным и безжизненным. Образовался духовный вакуум, и природа, как известно, не терпит пустоты.
Эту пустоту начало заполнять мистическое, эзотерическое знание. Возникла мода на спиритизм, теософию, оккультизм. В великосветских салонах проводили сеансы, вызывая духов, а в тиши кабинетов изучали древние трактаты, обещая постичь тайны мироздания.
И главной книгой этого подпольного духовного движения стала «Тайная Доктрина» Елены Петровны Блаватской.
Кто такая была Блаватская? Для одних — великая посвященная, принесшая человечеству сокровенное знание древних мудрецов. Для других — гениальная авантюристка и мистификатор. Но кем бы она ни была, ее двухтомный труд, изданный в Лондоне в 1888 году, произвел эффект разорвавшейся бомбы в умах ищущих.
Что же было в этой книге?
«Тайная Доктрина» предлагала грандиозную космологическую систему, синтез науки, религии и философии. Она говорила о миллионах лет эволюции человечества, о сменяющих друг друга расах-цивилизациях, о вселенских законах кармы и перевоплощения. Она утверждала, что в основе всех мировых религий лежит единая эзотерическая истина, которую хранят тайные Учителя-Махатмы где-то в Гималаях.
Почему эта книга стала абсолютно запрещенной в России? По нескольким причинам. Во-первых, она предлагала альтернативную картину мира, полностью независимую от христианской. Здесь не было ни личного Бога-Творца, ни первородного греха, ни единственного спасения через Христа. Это подрывало сами основы православия.
Во-вторых, «Тайная Доктрина» переносила источник духовного авторитета с церкви и ее иерархов на неких таинственных гималайских мудрецов и, что еще важнее, на самого ищущего человека, способного к самостоятельному духовному постижению. Это было еще опаснее, чем политическое вольнодумство.
Книгу Блаватской, как и другие теософские труды, провозили в Россию контрабандой. Ее переводили и перепечатывали тайно. Вокруг нее формировались целые кружки. Среди увлеченных теософией были не последние люди своего времени: композитор Александр Скрябин, поэт Максимилиан Волошин, художник Николай Рерих. Для них это не было просто развлечением. Это был поиск ответов, которые не могли дать ни церковь, ни наука. Это была попытка заглянуть за край видимого мира, обрести новую, более масштабную веру в эпоху безверия.
Власть и церковь видели в этом движении страшную угрозу. Они называли его «сатанизмом», «туманным мистицизмом», духовным развратом. Но запреты лишь усиливали ауру таинственности и притягательности. Человек, читающий «Тайную Доктрину», чувствовал себя причастным к великой тайне, доступной лишь избранным, в то время как большинство довольствуется обрядами и догмами для «профанов».
Бессмертие запретного слова
В Российской империи существовала практика запрета книг, и это не просто перечень названий. Это история о непрекращающейся борьбе между свободой мысли и ограничениями, между творчеством и догмами.