Сначала на травму уехала одна бригада, поскольку вызывающий был пьян и не мог толком объяснить диспетчеру, кому и за что разбили физиономию. По приезду бригады выяснилось, что пострадавших всё же двое. Это были два подравшихся любителя выпить.
— Мы одного забираем, — услышал я в диспетчерской, как по рации рапортовал Дмитрий Валерьевич. — Второй, подбитый и окровавленный, с разбитым "ларчиком" бегает, в руки не даётся. Пусть бригада подъедет, потому что добрые очевидцы всё равно вызовут. Скорее всего, пока бригада едет, клиент "созреет".
— Вызов принят, — ответила диспетчер и тут же крикнула: "Березин!"
— Я!
— Вызов!
— Есть! — ответил я, понимая, что поеду именно на того второго раненого, что бегает и не даётся в руки.
— Можете уже ехать, вызов вам на планшет скину! — вслед мне крикнула она.
Дмитрий Валерьевич оказался прав. Клиент созрел, потому что когда мы подъехали, то увидели, что "бегающий и не дающийся" уже лежачий и легкодоступный. Он лежал на обочине посреди улицы и немигающим взглядом смотрел в ясные небеса, в бездонной синеве которых медленно плыли белые облака, как бы напоминая о бренностьи земного бытия (бития? пития?). Около пострадавшего была какая-то неопрятно одетая подруга непонятного возраста, непонятно обесцвеченная, которая, сидя на корточках, рылась в сумочке в поисках, видимо, салфеток. Ещё издалека было ясно, что вышеописанные личности находились в изрядном подпитии, а у лежащего в области лба была ушибленно-рваная рана. Кровь из раны залила всё лицо, окрасив его в грязно-красный цвет. На фоне этого грязно-красного лица, белки глазных яблок в глазницах казались неестественно белыми, отчего лицо его приобретало зловеще-свирепое и одновременно какое-то скорбно-прощальное выражение. Созерцать ясные небеса моему раненому пришлось недолго, потому как на их фоне в поле его зрения появился я.
— Слышишь меня? — громко спросил я, надевая перчатки.
— Да, слышу, — ответил он и попробовал сфокусироваться на мне. — Чего ты орёшь?
— Хм, — оживился я, обрадовавшись ясному сознанию пострадавшего. — Сознание терял?
— Это он потерял! — быстро вскочив на ноги, крикнул раненый. Он меня кирпичом по <лицу> <ударил>! А я его догнал и от<пинал>!
Раненый активно замахал руками и ногами, показывая, как происходило дело.
— Я ему: "На! Кароче! На! <самка собаки>
— Тише-тише! — схватив его за плечо, сказал я. — Ты лучше присядь, я тебе рану осмотрю.
— Лёша, присядь, пожалуйста! — попросила его подруга.
— Лёха, значит? — спросил я.
— Да.
— Ну, присядь, Лёха!
Рана была на лбу, прямо на границе с волосистой частью. Ушиб, скорее всего, был действительно нанесен кирпичом, причём удар пришёлся углом того самого кирпича, потому что рана была примерно пять-семь сантиметров в длину, края её были относительно ровными, но несколько вывернутыми наружу. Кровотечение было уже незначительным.
— Сейчас обработаем и в больницу поедем, — сказал я, по привычке стягивая края раны пальцами и оценивая возможность её ушивания.
— Что там? Совсем плохо, да?
— Не совсем, но шить надо. Пять-шесть швов я бы наложил.
— Слышь, док? Так, может, ты сейчас и зашьёшь?
— Не.
— А что?
— Не то место, где я шить право имею, — ответил я. — Встретились бы мы с тобой на прежней моей работе...
— Точно! — вдруг воскликнула подруга раненого. — Дмитрий Леонидович! Я вас сразу и не узнала в другой форме!
Я присмотрелся. Лицо её показалось мне знакомым, а учитывая её аморальный и разнузданный образ жизни, я предположил, что видеть я её мог только в местах не столь отдалённых.
— Маша, — сказала она. — Я Маша Корыткина! Со сто шестьдесят девятой камеры. Помните?
— Не-а, — ответил я, обрабатывая рану и уже сожалея, что напомнил про своё прошлое.
— Ну как? Вы же мне терапию выдавали!
— АРВТ*?
— Ну!
— А-а-а-а! Маша Корыткина! Со сто шестьдесят девятой?! — подыграл я, завязывая узел на повязке. — Тенофовир, амивирен, эфавиренз?*
— Ну конечно! — заулыбалась Маша. — Вспомнили?
— Не. Не помню, — ответил я и отвернулся. — Поехали в больницу!
— Ну..., — растерялась Маша. — Как так-то?
Машу Корыткину я, конечно, помнил. Ей было лет тридцать пять, в СИЗО она содержалась за мелкую кражу, была ВИЧ-инфицированной и постоянно вскрывалась по поводу и без оного. Я её на самом деле не узнал бы на воле, если б она сама о себе не напомнила.
*АРВТ — АнтиРетроВирусная терапия. Используется для лечения ВИЧ-инфекции. Синоним ВААРТ — высокоактивная АнтиРетровирусная терапия.
*Тенофовир, амивирен, эфавиренз — элементарная комбинация противовирусных препаратов для лечения ВИЧ-инфекции.
Раненого вместе с подругой я доставил в приёмник, где разыгралась жестокая и нелепая драма. Беда заключалась в том, что и первая бригада привезла своего раненого в тот же самый приемник. Состояние его было несколько тяжелее, чем у моего, потому что лежал он на носилках, громко стонал и ругался матом.
— Ах, вот ты где, <гомосексуалист>! — воскликнул мой раненый и кинулся на своего обидчика так быстро, что я даже не успел его остановить. Обидчик, видимо, услышав и поняв, что дело пахнет жареным, резко дернулся на каталке и неуклюже упал на пол. Как мешок с навозом.
— Н-на! Сука! — крикнул Лёха, пиная лежачего по спине.
— У-О-О-О-О!!! — взвыл первый пострадавший не столько от боли, сколько от страха и осознания своего беспомощного положения. — Убива-а-ают!!!!
Я схватил Лёху за шею и попытался оттащить, но он, обозлённый и разгорячившийся, не особо-то и поддавался. Не знаю, чем бы закончилось дело, но на помощь мне пришла молодая санитарка приемного отделения. Она находилась в какой-то подсобке, где хранится инвентарь для уборки, и, услышав возню и крики в коридоре, резко выскочила из той самой подсобки. В руке она держала деревянную швабру, причем за середину черенка, параллельно полу. Одета была в тёмно-красный медицинский костюм, с поясом на талии, на голове короткая модная стрижка. В таком виде она сильно напоминала воспитанника шаолиньского монастыря. Глаза её быстро пробежали по присутствующим, она мгновенно оценила сложившуюся ситуацию.
— Не орать тут!!! — резко крикнула она и, виртуозно замахнувшись шваброй, ударила ей по голени моего больного так, что деревянный черенок швабры загудел в её руках, а Лёхина кость, по которой пришелся удар, гулко ухнула.
— У! — резко вскрикнул Лёха, тут же обмяк, уселся на пол, вытянул здоровую ногу вперед, а больную, подтянув к себе и согнув в колене, крепко обнял, как мне показалось, всем телом.
Сидя в таком положении и раскачиваясь туловищем вперёд-назад, он тихо и жалобно завыл:
— У-у-у...
Я не знаю, по какой причине тот больной, что упал с каталки, не мог встать на ноги. Скорее всего, из-за сильного алкогольного опьянения, но когда он стал свидетелем столь резкой и беспощадной казни моего больного, то он развернулся на животе и, совершая махи руками и ногами, как при плавании брассом, попытался уползти от греха подальше по кафельной плитке больничного коридора.
— Куда поплыл, сука! — воскликнула санитарка и этой же шваброй хлестко прошлась по его спине.
Заплыв прекратился, потому что "пловец" тут же затих и замер, как жук, притворившийся мертвым. Конфликт был исчерпан.
— Мы даже полицию вызвать не успели..., — глядя на произошедшее, растерянно пробормотал заведующий приемным отделением.
Я уехал на следующий вызов, а поздним вечером мне снова пришлось встретиться с Машей и Лёшей.
Повод к вызову был "боли в низу живота" у женщины тридцати пяти лет. Вызов был в старый полуразрушенный двухэтажный дом, в котором было общежитие.
На дороге возле дома нас встретил сожитель больной. Он, увидев нас в конце улицы, стал махать включенным на телефоне фонариком. На голове его была надета кепка, под которой виднелась белая повязка.
— Здравствуйте, проходите, у меня жена что-то разболелась. Живот у неё болит...
Голос его мне показался знакомым, но я не придал этому значения. Он развернулся и, прихрамывая, пошел в подъезд. В комнате на кровати лежала Маша Корыткина.
— Ой..., — увидев меня, ойкнула она. — Дмитрий Леонидович, это снова вы?
— Да. Это я, — грустно ответил я. — Что случилось?
— Да, живот у меня заболел. Вот тут, — она указала на низ живота.
— Сейчас посмотрим.
— Лёша, это твой доктор, — с нотками уважения произнесла Маша, пока я надевал перчатки.
— Я не помню, — смутился Лёха.
— Швабру помнишь? — съязвил я.
— Швабру помню! — оживился Лёха и потёр больную голень.
Живот больной был мягким, не "хирургическим", то есть на момент осмотра не требовал хирургического вмешательства. Выраженная болезненность была над лоном, но, опять же, без симптомов раздражения брюшины. Учитывая образ жизни и наличие хронических заболеваний, можно было бы в первую очередь предположить эндометрит или что-то сопутствующее. В принципе, такое состояние не требовало экстренной госпитализации. Можно было просто, предварительно подготовившись, ограничиться визитом к гинекологу утром, но зная, что подобного рода пациентки ни за что самостоятельно не пойдут к врачу, будут тянуть до последнего, а потом в терминальном состоянии снова вызовут скорую, я спросил:
— В больницу поедешь?
— Не-а...
— А что?
— Не хочу. Сделайте, пожалуйста, какой-нибудь укол?
— Да, укол-то я сделаю и уеду, а ты снова вызовешь через два дня, только состояние твоё будет ещё хуже.
— Не поеду всё равно!
— Как знаешь, — пожал я плечами, набирая лекарство в шприц. — Подпиши отказ тогда. Я за тебя сидеть не хочу.
Маша подписала отказ от госпитализации, я сделал ей укол.
— Стадия ВИЧ-инфекции какая? — зачем-то спросил я, уже собираясь уходить.
— Четвертая "Б".
— Это какая? Это много..., да? — спросил молчавший до этого сожитель Лёша.
Маша в этот момент как раз зевнула:
— Почти последняя, — потягиваясь во время зевоты, с каким-то безразличием ответила она.
Мне этот момент показался очень забавным и печальным одновременно. Забавным, потому что женщина, находясь в предпоследней стадии смертельного заболевания, а сейчас появилось ещё и воспаление в брюшной полости, она позёвывая и с абсолютным безразличием сообщает о стадии своей болезни. Как ни странно, но печальным этот момент мне показался именно из-за этого безразличия. Насколько человек, которому плевать на своё собственное здоровье и жизнь, способен ценить жизнь и здоровье других людей?
— А ты? Ты тоже "вичовый"? — спросил я у Лёхи-сожителя.
— Я не знаю..., — ответил он и опустил глаза.
— Иди и обследуйся, — сказал я. — До свидания.
Мы возвращались на подстанцию.
