Не думала, что обычная поездка в автобусе может закончиться для меня комом в горле и дрожью в руках. Я не из тех, кто устраивает сцены. Не скандалистка. Но бывает момент, когда тебя просто вынуждают обороняться.
Мне 25. Четвёртый месяц беременности. Живот пока не очень заметен — особенно под широким пальто, но тошнота и слабость бывают такие, что ноги подкашиваются. В тот день я ехала домой от врача, уставшая, слегка побледневшая, просто мечтала дотянуть до своей остановки и упасть на диван.
Я зашла в автобус на конечной и села у окна. Проехали три остановки, и вот на четвёртой заходит бабушка. Я её сразу приметила — крепкая, бодрая, яркая помада, сумочка на плече, шаг уверенный. Знаете, есть такие — видно, что лет 70+, но энергии как у 50-летней.
Она прошлась вдоль салона и встала передо мной.
— Девушка, уступите место, пожалуйста, — сказала она громко, чётко, глядя мне прямо в глаза.
Я подняла взгляд и сразу почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Извините, но я не могу встать, — тихо ответила я. — Я беременна.
Она нахмурилась, смерила меня взглядом с головы до ног.
— Не видно, — отрезала она.
— У меня четвёртый месяц. Это не всегда сразу видно.
— Ха! Четвёртый месяц! Да мы в ваше время и с пузом по пояс стояли, и с авоськами, и с ребёнком за руку. И ничего — не умирали. А вы сейчас чуть что — и сразу слабые, немощные. Уступить не можете.
— Я не говорю, что я умираю, — попыталась спокойно сказать я. — Я просто реально не могу стоять. Меня утром рвало, я еду от врача, у меня слабость и голова кружится. Это не каприз.
Она фыркнула.
— А ты что, одна беременная в мире? Все женщины рожают. И никто от этого на пьедестал не лезет. А ты села и сидишь, как королева.
Я сглотнула. В салоне стало тихо. Люди начали оборачиваться. Я чувствовала, как на меня смотрят.
— Послушайте, — я старалась говорить тихо, но уверенно. — Может, вы попросите мужчин? Вон сзади сидят двое.
Она даже не обернулась.
— Мужчины устали. С работы едут. Они семьи содержат, деньги зарабатывают. А вы, молодые девки, только и делаете, что по автобусам катаетесь. Ни работы, ни забот.
— Вы не знаете, кто я и чем занимаюсь, — сказала я чуть жёстче. — Вы подошли и решили, что я просто так сижу. А у меня на руках справка от врача. И если я сейчас встану — могу просто упасть.
— Ой, да брось! — с раздражением махнула она рукой. — Знаем мы таких. Все по больничным, все уставшие. А на дискотеку — вперёд! Всё могут!
— Вы правда считаете, что имеете право так говорить? — спросила я, уже чувствуя, как подступают слёзы. — Вы не знаете меня. И не имеете права меня оскорблять.
— Да я тебя, милая, вижу насквозь! Хамка и лентяйка! Никакого уважения к старшим. Наглость — второе счастье.
Я отвернулась к окну, чтобы не расплакаться прямо в лицо этой женщине. Люди вокруг молчали. Никто не вмешивался. А она всё ещё стояла, бурчала себе под нос:
— Вот таких наплодят — ни стыда, ни совести. Всё им уступи, всё им дай. А сами по жизни-то нули.
Я глубоко вздохнула, не поворачивая головы.
— Я не собираюсь продолжать этот разговор. До вас не доходит.
— О! Ещё и рот мне затакает! — всплеснула она руками. — Вот и весь ваш воспитанный ответ! Стала хамить и отвернулась!
— Да, я отвернулась. Потому что мне вас жаль. С таким сердцем, как у вас, даже в старости вы — не уважаемый человек. А просто злая женщина.
После этих слов она зарычала и пошла к выходу, бурча что-то вроде:
«Никакого воспитания, позор молодёжи, буду жаловаться в транспортную службу!»
После
Я вышла на своей остановке. Еле держалась на ногах. Захотелось куда-то спрятаться. Слёзы катились сами собой — не потому что мне было физически плохо, а потому что больно быть униженной.
Больно, когда тебя обвиняют, не зная ничего. Когда ты будто должен кому-то доказать, что имеешь право просто сидеть.
А ведь я правда старалась держаться. Не скандалила. Не грубила. Просто хотела добраться домой.
Но, видимо, в нашем обществе, если ты выглядишь нормально, не орёшь от боли и не падаешь в обморок — значит, ты просто наглая.
.