На пригорке, где весной земля шумит от родовитой воды, а к осени травы стелются, словно покрывало на старой бабьей постели, стояла избёнка. Маленькая, скошенная, как будто ей надоело держать спину прямо. А в той избёнке — Акилина.
Старики помнили, как её Степан, муж её, краснобай и рукодельник, начал было рыть колодец. Выбрал место, кольца привёз, колышек воткнул, да на другой день поехал в Мезень за досками. И не вернулся.
Говорили: лошадь споткнулась, повозку опрокинуло, придавило. Кто говорил — что и не лошадь вовсе, а с кем-то по кабакам шлялся, и ножом его... Но Акилина молчала. И молчание её было как плотная завеса, от которой люди отступали, будто от дыма.
Прошло лет пять.
У всех в деревне — колодцы. Даже у Шишкиных, хоть тот их колодец и с кривым журавлём, и вода у них отдает болотом. А у Акилины — нет. И не ропщет. Ходит за водой на край деревни, к Доронихе. Два вёдра, коромысло — и песня. Не та, что весёлую пляску зовёт, а тихая, старая, откуда-то с донинских времён:
— Ой ты, душа моя, водица быстрая,
Ты ли прощенье мне несёшь аль беду...
Так поёт — и будто прощает: дорогу, мужа, деревню, себя. И несёт. Небыстра, но устойчива, как тень от старого креста.
— Акилина, да коли ж ты будешь без воды жить? — спрашивала Марья Петровна, широкая, сивоглазая, с голосом, что будто коров гнать. — Попроси колодец вырыть, пацаны-то скучают.
А она улыбается:
— Мне и так хорошо. Вода — не только для питья, а чтоб дорогу помнить.
Смеются. Крутят у виска, мол, свихнулась. А она в ответ — песню, да взгляд мягкий, будто лапа у кошки, что и когти может выпустить, а не хочет.
Так и жили. Летом — одуванчики по плечи, зимой — вьюга в окно, и в каждом её шаге за водой — своя повесть.
А был у неё сын. Сашка. В город уехал, не вернулся. Не умер, нет. Просто остался там, с новой фамилией, с новой бабой. Письма редкие, звонки ещё реже. Но раз в год приезжал. На Троицу. С пустыми руками, с сигаретным запахом и настороженным взглядом.
— Мам, ну чё ты, как в девятнадцатом веке? Купи насос, проводи воду.
Она качает головой:
— Вода — живая. Её надо не брать, а просить. Тогда она и вкусная.
Он хмыкает, выходит курить, а она за ним — глядит, как на чужого. И снова поёт, когда уходит на утреннюю воду.
Как-то осенью, после первого снега, случилось несчастье: вёдра её на спуске разом перевернулись, и ледяная вода хлынула в сапоги. Простудилась. День — кашель, два — жар. А на третий пришёл к ней доктор, новый, из города.
— Вам бы к сыну, — сказал, глядя на её худую грудь, — тут, в холоде, не выживете.
— У меня тут Степан. И колодца нет. Кому же я воду оставлю?
Он не понял. Ушёл. А она встала. Тяжело, с хрипом, но пошла. За водой. С песней.
И вся деревня — замерла. Окна заиндевели, куры неслись вяло, старики сидели на лавках, глядя, как она идёт. В белом платке, тонкая, с коромыслом — как и прежде. И пела:
— Водица быстрая, светлая, ясная...
И дошла. И вернулась. А на утро — снег пошёл. Тихий, мягкий, словно платочек небесный на плечи ей.
С той зимы — что-то переменилось. Марья Петровна велела своему зятю вырыть у неё колодец. Он пришёл, кольца принёс, колышек воткнул. А она вышла:
— Не надо. Пусть будет как есть.
— Да ты ж умрёшь, баба! — вскричал он.
А она — только покачала головой.
— Я уже жила. А теперь — вспоминаю. А память — как вода: пока носишь — жива.
И больше не спорили. Лишь кивнули. А весной у неё под окном расцвёл в первый раз шиповник. Никто не сажал. Сам вырос.
Через год её не стало. Сидела на лавке, с вёдрами, в платке. Словно ждала, когда позовут. Лицо — спокойное, как у спящих младенцев.
Сын приехал. Молча стоял. А потом — остался. И через месяц сам начал рыть колодец. Не себе — ей.
Теперь возле дома — колодец, деревянный, с крышечкой. Люди ходят, воду берут, и всякий раз говорят:
— Вкусная. Мягкая. Добрая.
И будто в каждом глотке — её песня. Прощение. Верность.
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.