— Делиться надо, а ты двушку решила захапать! — Таисия сверлила меня исподлобья взглядом, полным неприкрытой злобы. — Мы тоже родня, кровь не водица, знаешь ли.
— Рано же вы спохватились, сестрица, сорок дней еще не прошло, — хмыкнула я, стараясь скрыть под маской усталости нарастающую горечь. — И вообще-то, есть закон…
— Да плевать мы хотели на твои законы! — отмахнулась Таисия, словно от назойливой мухи. — Сама подумай, что люди скажут? Мы ведь нуждаемся, ты понимаешь? А ты одна все заграбастать решила. Игорек бы не одобрил, точно тебе говорю.
Я сидела, не отрывая взгляда от его тапок. Всегда так их оставлял, у кровати, криво и небрежно. Рука не поднимается прикоснуться, убрать. Как же так, Игорек…
Три долгих, мучительных недели без него. Инфаркт, в сорок девять. Врачи твердят, бывает. Да как же бывает-то! Приехал с работы, сел борщ хлебать, и… Скорая увезла, да только домой он уже не вернулся.
Аппетита нет совсем. Готовить теперь не для кого. Анна Петровна, соседка добрая, каждый день что-нибудь подсовывает, заботится. Спасибо ей, хоть какая-то отдушина.
— Катенька, ну покушай же, силы нужны! Нельзя себя так изводить…
А для чего мне силы? Чтобы каждое утро его стоптанные тапки видеть? Нет уж, увольте.
Двадцать пять лет вместе… Целая жизнь, сотканная из общих забот и маленьких радостей. Квартиру вместе выстрадали, каждую копейку откладывали, как драгоценность. Он зарплату из рук в руки, в конверте, а я – в тайник, под половицу. Дачу строили, вгрызаясь в землю, словно корни пускали. Он фундамент заливал, крепкий, надежный, а я стены красила, вдыхая запах свежей краски, запах будущего. Все поровну, все по-честному. Детей Бог не дал, что ж, не судьба. Зато друг в друге души не чаяли, как два ростка, переплетенных в одно целое.
А теперь я – «богатая вдова». Горькая усмешка застревает в горле.
Вчера Таисия звонила. Сестра Игоря, из самой Тулы. Голос – патока с еле уловимой кислинкой:
— Катюша, как ты там, держишься? Мы всем сердцем соболезнуем, такая утрата…
Держусь. А куда деваться? Под землю не провалишься.
— Мы с Валерой к тебе собираемся, навестить, поддержать.
Вот как, осчастливили визитом. Словно воронье слетается кости перемывать. Не спрашивают, ставят перед фактом. На похоронах, конечно, присутствовали. Скорбь на лицах, словно маска. Только я видела, как они на поминках нашу квартиру сканировали взглядами, словно хищники, приценивающиеся к добыче. Таисия даже к телевизору подошла, словно случайно, и марку выискивала, как грибник гриб.
— Приезжайте, — говорю, а слова медом стелятся. — Буду рада.
Вру, конечно. Радости во мне ни на грош. Предчувствие в животе свернулось змеей – чую, не чай пить едут.
И вот они, как воронье на падаль, слетелись: сестрица Игоря, Таисия, и ее громогласный муженек, Валентин. Притащили торт из «Пятерочки», акционный, с последним вздохом срока годности, даже ценник содрать забыли.
Сидят теперь, чаи распивают. Валентин на диван рухнул – пружины застонали, бедняги. Сам – глыба, военный в отставке, а все командует, будто на плацу.
— Торт вкусный, — цедит Таисия, а сама глаз не сводит с микроволновки. — Это у тебя новая?
— Игорь покупал, — отвечаю, стараясь голос ровным сохранить. — В прошлом году.
— А-а-а, — тянет она, облизывая крошки с пальца, как хищник, готовящийся к пиршеству. — Дорогая, наверное?
Началось. Сразу нутром почуяла – стервятники слетелись поживиться, наследство делить.
— Катенька, — Валентин чашку на блюдце ставит, звякает так громко, будто выстрелил, — мы тут… того… посовещались.
— О чем совещались?
— Ну как же, — Таисия руками разводит, изображая вселенскую скорбь. — Ситуация ведь изменилась. Ты должна понимать.
— Какая такая ситуация?
— Да как какая! — она аж подпрыгивает на месте, словно ее пружиной подкинуло. — Игоря же нет! А квартира… дача… Мы ведь тоже, того… родственники.
Ага, вот оно, змеиное жало лицемерия. Наконец-то выползла вся правда наружу.
— Родственники, — повторяю, как эхо в пустом колодце. — А когда Игорь в больнице лежал, где ваша родственная душа была? Он ведь ждал, надеялся, что приедете.
— Катя, ну… — Валентин откашливается, будто кость поперек горла встала. — Мы же далеко, Тула все-таки…
— А теперь близко стало? Когда запах наживы почуяли?
— Слушай, не горячись! — рявкает он уже командирским тоном, как будто я перед ним новобранец. — Мы по закону имеем право…
— Это где такие законы? Какое право?
— На долю, — четко отрезает Таисия, как гильотиной. — Игорь мой брат был! И вообще, по совести надо бы поделиться. У вас детей не было, кому все оставишь? А у Игоря племянники.
Заметьте – был, так буднично, словно про погоду рассуждают. Сердце в груди оборвалось.
— Слушайте… — Встаю, словно меня током ударило, руки дрожат, как осенние листья на ветру. — Торт доедайте и… И домой езжайте.
— Катя! — Таисия вскакивает, глаза злые, как у кошки, загнанной в угол. — Ты что? Мы в такую даль… перлись, не для того, чтобы уезжать с пустыми руками!
— Да что ж вам надо-то?! — голос сорвался в отчаянном крике, дрожа всем своим нутром. — Семья – это когда сквозь расстояния мчатся на день рождения! Когда плечом к плечу дом возводят, вкладывая душу! А не как воронье на пепелище… мародеры… Только душа отлетела, а вы уж тут как тут, стервятники.
Не могу договорить, слова застревают в горле, словно ком.
— Екатерина, — Валентин встает, руки за спину заложил, как перед строем. — Без эмоций, по-взрослому давайте. Ну что вам эта квартира? Конечно, по закону…
— Да какой такой закон?! Квартира на нас записана! На меня и на Игоря!
-Зачем тебе двушка?!..Тебе и комнаты хватит!
Земля уходит из-под ног.
— А… А завещания-то ведь нет, — цедит Валентин. — Значит, ты одна в наследство вступишь, тогда поделим. А если нет, можно и в суд…
— Ладно, — говорю, задыхаясь. — Поговорили. Спасибо за… за визит.
— Да погоди ты! — Валентин вскидывает руку. — Мы еще не все… Нам ведь жить где-то надо.
— Это как, вы о чем?
— А как же? — Таисия расплывается в приторной улыбке. — Квартира большая, всем места хватит.
— То есть вы хотите… здесь… жить?
— А что такого? — она искренне недоумевает. — Я пока поживу, присмотрю за хозяйством. В Туле мне сейчас делать нечего, дети взрослые.
— Ты… ты…
— Екатерина! — Валентин бьет кулаком по столу, аж посуда подпрыгивает. — Без хамства!
— Это вы хамите! Чужой дом захватываете!
— Нет, — поправляет Таисия, — наш. Игорь мой брат был, между прочим. Если бы пожил подольше, мы бы его и сами убедили, что так справедливо.
— Был! — кричу я, чувствуя, как закипает кровь. — Был, а не есть!
— Тише, тише, — Валентин суетливо машет руками. — Соседи услышат.
— А и хорошо, пусть знают, какие вы… стервятники!
Вдруг меня словно током пронзает: если сейчас сдамся, все. Конец. Будут на шее сидеть до самой смерти. А Игорек в гробу перевернется.
— Все, — говорю тихо, но отчетливо. — Разговор окончен.
— Как это окончен? — Таисия хлопает накрашенными ресницами.
— А так, идите домой.
— А если не пойдем? — у Валентина глаза стали, как у хищной птицы.
— Участкового вызову.
— Не смеши народ! — Таисия заливается фальшивым смехом. — На родственников!
— На самозванцев и захватчиков.
Ушли они все-таки, напоследок пообещав вернуться. Что же, я и сама понимала, эти так просто своего не упустят, да и чужого тоже.
А утром, ровно через неделю, звонок в дверь. Думаю, почтальон, открываю — Таисия! С двумя неподъемными баулами.
— Привет! — щебечет бодро. — Я приехала!
— Куда… ты приехала?
— Домой! — она уже тащит сумки в прихожую. — Пожить, мы же договорились.
Я просто… столбенею.
— Таисия, ты что… издеваешься?
— Да ладно тебе! — она уже куртку стаскивает. — Места много, потеснишься.
— Нет! — загораживаю собой дверной проем. — Не войдешь!
— Это еще почему?
— Потому что это мой дом!
— И мой тоже! — она толкает меня локтем, словно отпихивает надоедливую муху.
И тут, словно черт из табакерки, на лестнице возникает Валентин. Красный, запыхавшийся, с огромной сумкой в руках — точно сговорились!
— Что здесь за балаган? — рявкает он, нахмурив косматые брови.
— Катька не пускает! — визгливо жалуется Таисия.
— Екатерина, — Валентин надвигается на меня, словно танк, — мы же все обговорили.
— Не было такого! И быть не могло!
— Да это… ерунда все, — отмахивается он небрежно. — Семья должна… ну, ты понимаешь… держаться вместе.
— Какая семья?! Где вы были последние двадцать пять лет, когда я одна горбатилась?!
— Не ори, — Таисия брезгливо морщится. — Будем жить тихо-мирно, хозяйство вести…
— Ведите свое хозяйство! В другом месте!
— Ладно, хватит трепаться, — Валентин напирает, словно бульдозер, — войдем и на месте разберемся.
И прет напролом, а Таисия, как привязанная, тащится следом!
— Стойте! — кричу я, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния. — Участкового вызову!
— Вызывай, — бросает Валентин через плечо. — Расскажешь ему, почему родного зятя в дом не пускаешь.
— Ты мне не родной! Игорь умер!
— А мы живы! И это главное!
Тут во мне что-то ломается. Впервые в жизни, собрав всю волю в кулак, я выпихиваю их обоих за дверь и захлопываю ее перед самым носом. Клацают замки, словно приговор. За дверью поднимается гвалт, полный злобы и разочарования.
— Катька! Открой, кому говорят! Немедленно!
— Екатерина! Прекратите этот балаган! Безобразие какое!
— Не открою! Хоть год здесь проторчите!
Простояли они минут десять, не больше, и засовестились, видать. Ушли, чтоб соседей не смущать.
А я села на стул и… разревелась в три ручья. Игорек, думаю, ну что ж ты мне за родню такую оставил? Что мне теперь с ними делать? Как отбиваться?
Но быстро взяла себя в руки. А чего, собственно, бояться-то? Квартира приватизирована, была на двоих, а теперь моя, единоличная. Дача тоже моя. Завещания нет, но я-то жена, законная супруга. Куда они денутся?
Валентин и Таисия просто так не отстанут. Валентин — танк, прущий напролом. Таисия — лиса, плетущая интриги в тени.
Нужно действовать.
Иду к Николаю, слесарю от Бога. Мужик смекалистый, не раз выручал.
— Николай, замки бы понадежнее, да цепочку, чтоб как стальной канат, — говорю.
— Что стряслось?
— Родня… после похорон… активизировалась. Да и одна я теперь, надо бы обезопасить себя.
Николай сочувственно качает головой.
— Знакомая история. Как коршуны слетаются. Ничего, сейчас мы им обломаем когти.
Пока он возится, выкладываю ему все как на духу.
— Правильно, — говорит. — Дашь слабину — мигом сожрут. У меня с тещиной сестрой война была за квартиру, еле отбился.
— И как?
— Документы в кулак, адвоката в зубы.
У меня-то вроде все чисто. Но к юристу все равно схожу, для верности. Николай тем временем замки сменил, цепочку повесил — толщиной с палец.
— Если что — звони, — говорит. — Не оставим в беде. Сейчас таких шакалов развелось, на чужом горе пируют.
Николай мужик надежный. Решено, не уступлю им ни пяди. Вечером они, как и ожидалось, объявились. Начали ломиться.
— Екатерина! Что за самодурство?!
— Катька! Открывай, кому говорят!
— Не открою! — голос мой звенел сквозь дверь, полный решимости и страха.
— Мы участкового вызовем!
— Валяйте! Сами же и объясните, что за ломка в чужой квартире!
Слышала, как замок в квартире Анны Петровны яростно огрызнулся. Достали, видать, и ее, старую карга.
— Соседка вон его и вызовет! – прокричала я, надеясь, что каждый в доме услышит их позор. – Весь дом узнает, что вы за воронье!
Кажется, это их приземлило. Через пять минут слышались удаляющиеся шаги, но в спину мне ударил змеиный выпад Валентина:
— Это еще не конец, Екатерина!
А в унисон ему прошипела Таисия:
— Тихоней прикидывалась!
Три дня – тишина, словно в могиле. А потом разверзся ад. Звонки с утра до вечера. Валентин, Таисия, по очереди, как заведенные. Угрозы, уговоры, мерзкий серпентарий в трубке.
— Катюша, ну что ты… – елейным голосом разливалась Таисия. – Мы же только добра хотим!
— Екатерина, – гремел Валентин, – вы совершаете непростительную ошибку. Закон на нашей стороне!
— Какой закон?! – кричала я в ответ, захлебываясь от бессилия.
— В суд подадим!
— Подавайте! – отвечала я, чувствуя, как внутри все дрожит.
Но, честно говоря, страх поселился глубоко. А вдруг и правда есть у них какая-то козырная карта в рукаве? Надо подавать заявление на вступление в наследство. Иду к нотариусу. Сидит там тетка – гранитная глыба с очками на носу, смотрит как на таракана.
— Рассказывайте, — произносит она, голос ровный, как отшлифованный камень.
Я начинаю свой рассказ, слова скользят, словно по льду. Она внимает, каждое мое слово встречает кивком, словно ставит невидимые печати согласия.
— Документы, пожалуйста.
Протягиваю. Она берет их, и страницы шелестят под ее пальцами, словно осенние листья на ветру. Взгляд ее скользит по строчкам, губы поджаты. Слышится короткое хмыканье, не то одобрение, не то сомнение.
— Все в порядке, — наконец произносит она, словно выносит приговор. — Квартира была в совместной собственности. Теперь вы единственная наследница.
— А чего они тогда добиваются?
— Невежество, — она поправляет очки на переносице, и взгляд ее становится острее. — Или же просто пытаются надавить. Открываю наследственное дело. Принесите справки, подтверждающие ваше совместное проживание с мужем. Я скажу, какие именно.
На сердце словно отлегло.
Но враг не дремлет. Они сменили тактику, начали обрабатывать соседей. Валентин подстерегает Анну Петровну у подъезда, словно хищник добычу.
— Вы же понимаете… мы родственники… а она нас выгоняет…
Анна Петровна, взволнованная, прибегает ко мне.
— Катенька, что это твой родственник говорит? Дескать, жить им негде…
— Анна Петровна, — объясняю, стараясь сохранять спокойствие, — они хотят ко мне въехать. Понимаете? Жить здесь.
— Ой! — глаза ее округляются от изумления. — Да что ты говоришь!
— И дачу еще делить хотят.
— Да ну их! — возмущается она. — Ты — законная жена! Двадцать пять лет вместе!
— Вот и я так думаю.
— Правильно делаешь, что не пускаешь! Я сама с золовкой воевала. Лет тридцать назад. После похорон мужа тоже права качала. Быстро я ее на место поставила!
— Как ты узнала?
— Всю подноготную выложила. Как при жизни брата из дома воровала, как таскала все, что под руку попадется. То часы стащит, то из тумбочки деньги вынет. Видно, совесть проснулась, отстала.
Золотая соседка, всегда за меня горой стояла. И Игорь ей от души помогал, он ведь у меня на людей глаз-алмаз был, потому с родней и не водился.
А дальше – словно черт попутал.
Дома стало невмоготу, потянуло на дачу, воздухом подышать. Приезжаю, а там – картина маслом: гараж нараспашку, замок сорван, дверь на одной петле болтается.
«Урала» нет!
Игорехин мотоцикл. Старый «Урал», он его пять лет собирал, по винтику, по гаечке. Из металлолома, можно сказать, вытащил, душу в него вложил. Я на нем кататься боялась, зверь-машина. А для него – святое.
Стою, смотрю, а к горлу комок подкатывает, душит. Память ведь, святое… Предали.
Соседи, словно вороньё на падаль, сбежались.
— Кать, что стряслось?
— Мотоцикл… Угнали…
— Когда?
— Не знаю… Только что ж был…
— А мы вчера мужика видели, — дядя Вася с соседнего участка, как назло, встрял. — В гараже копался, мы думали, родня твоя.
— Какой мужик?
— Да такой, в теле, лысый совсем. На «девятке» прикатил.
Валентин… Да чтоб его!
— Номер не запомнили?
— Да не до того было. А что, не родич?
— Родич… — цежу сквозь зубы, — Только вор он мне теперь.
Домой влетела, как ошпаренная, сразу Валентину звоню.
— Где мотоцикл?!
— Какой? — прикидывается дурачком.
— Игоря «Урал»!
— А я-то откуда знаю?
— Не прикидывайся, тебя видели!
— Кто видел?
— На даче соседи, в гараже!
— Ну и что? — тон уже другой, гадкий. — Родственникову технику приехал поглядеть.
— И увёз?!
— А что такого? — нагло так. — Память же, дорога мне!
— Валентин, ты украл!
— Какая кража? Я ж не чужой!
— Ты вор! Заявление напишу!
— Да пиши, ради бога! — смеется, дрянь, — Посмотрим, что скажут!
Бросил трубку! Ну всё, заявление точно накатаю. Иду в участок, вся киплю. Семен Васильевич сидит, как всегда, в бумагах погряз.
— Что случилось?
Я выложила все как на духу, а он слушал, порой лишь хмыкая в усы.
— Родственнички проснулись, — наконец изрек он. — Как коршуны, после похорон слетаются.
— И что делать?
— Заявление, конечно, можно. Но… — участковый почесал затылок, словно решая сложную задачу. — Дело-то семейное. Может, попытаетесь договориться?
— Да с ним не договоришься, он же вор!
— Ну-у… попробуем, — Семен Васильевич тяжело вздохнул. — Вызову его, побеседуем.
Томительный час ожидания, и вот он – Валентин. Важный, напыщенный, словно индюк. Уверенный в своей безнаказанности.
— Вот что, Валентин Петрович, — начал участковый, глядя на него в упор, — тут гражданка заявление пишет. Говорит, мотоцикл вы у нее украли.
— Какая кража? — Валентин даже бровью не повел. — Я же родственник! Имею право!
— Спросить надо было. Разрешения.
— У кого спрашивать? Она же нас на порог не пускает!
— А почему не пускает? — Семен Васильевич вопросительно взглянул на меня.
— Да они ко мне жить намылились! — выпалила я, не в силах сдержать возмущение. — В квартиру мою въехать хотят!
— А-а, — понимающе кивнул участковый. — Ну что, Валентин Петрович, мотоцикл возвращаете?
— А если не верну?
— Тогда возбуждаем дело, и статья уголовная светит.
Валентин нахмурился, словно его окатили ледяной водой. Видно, не думал, что все обернется так серьезно.
— Да ладно… — процедил он сквозь зубы, явно не желая уступать. — Привезу, так и быть.
— Когда? — сухо обронил я.
— Завтра, — так же отрывисто ответил он.
— Хорошо. А вы, Екатерина Михайловна, заявление пока придержите. До завтра. Там посмотрим.
На следующий день я, чуть свет, на дачу засобиралась. Сердце колотится, поджилки трясутся, а иду. Валентин, словно обухом по голове, явился на мотоцикле. Злой, как черт, взгляд исподлобья.
— На, получи свою рухлядь!
— Спасибо, — стараясь сохранить хоть подобие приличия, ответила я.
— И чтобы больше… никаких… заявлений! Слышишь?
— Только если краж новых не будет! Тогда пеняй на себя.
Он прожигает меня взглядом, будто я заклятый враг.
— Всё, Екатерина, для меня ты теперь пустое место.
— Да и слава богу! Такие родственнички даром не нужны.
Вот и полгода пролетело, жизнь течет размеренно и тихо. Устроилась на работу – небольшая прибавка к пенсии, да и дома, признаться, заскучала. Дача требует заботы – сад, огород, все как полагается. И кот теперь у меня – Мурзик, умнейшее создание.
Иногда вижусь с Михалычем. Судьба свела – одноклассник, тоже вдовец. В школьные годы дружили, а потом жизнь развела. Теперь вот снова встретились. О любви, конечно, речи не идет – в нашем-то возрасте. Скорее, душевная близость, товарищество. Хорошо, что не одна коротаю вечера.
Таисия, сестра, недавно звонила. Муж, говорит, в больнице, денег просила. Отказала. Хватит, думаю, с меня. Чужие стали – так тому и быть.