Память — странная штука. Иногда она милосердно стирает мелочи, оставляя лишь общие очертания. Но есть моменты, которые она выжигает каленым железом, и они остаются с тобой навсегда, в мельчайших, удушающих деталях. Я до сих пор помню, как стояла на лестничной клетке с трехлетней дочкой на руках. Она плакала, не от страха, а просто потому, что плакала я, и ее маленькие ручки крепко цеплялись за воротник моего старого пальто. За спиной с грохотом захлопнулась дверь. Дверь нашей квартиры. Вернее, его квартиры. А перед нами была только холодная, гулкая лестница и полная неизвестность.
«Чтобы духу вашего здесь не было», — это были его последние слова. Не было ни ссоры, ни скандала. Просто холодное, взвешенное решение. Он нашел другую. А мы с дочкой в его новую жизнь не вписывались.
Алименты? Не смешите. Он исчез. Испарился. Сменил номер телефона, уволился со старой работы. Будто нас никогда и не было.
Начался ад. Не тот ад, о котором пишут в книгах, с огнем и чертями. А тихий, бытовой, изматывающий ад выживания. Я устроилась на две работы. Днем — в бухгалтерию в какой-то пыльной конторе, вечером — мыть полы в офисном центре. Дочка ходила в круглосуточный садик, потом — в продленку. Я видела ее спящей. Утром, когда уходила, и поздно вечером, когда возвращалась, и, прежде чем рухнуть замертво, заходила в ее комнату, чтобы поправить одеяло.
Мы жили в крошечной комнатке в коммуналке, которую мне помогла снять сердобольная коллега. Комнатка пахла сыростью и отчаянием. Мы постоянно недоедали. Я научилась варить суп из ничего и делить одну куриную ножку на три дня. Самое страшное было не голод. Самое страшное — это детские глаза, в которых ты видишь немой вопрос.
«Мама, почему у всех девочек есть куклы, а у меня нет?»,
«Мама, а почему мы не можем поехать на море?».
И ты врешь. Врешь, что куклы — это глупости, а на море вредное солнце. И ненавидишь себя за эту ложь.
Моя дочь повзрослела очень рано. В ней не было детской беззаботности. В ее глазах всегда стояла серьезность и какая-то взрослая печаль. Я помню, как ей исполнилось четырнадцать. Зима была на носу, а ее осенние ботинки уже разваливались. Денег на новые не было. Совсем. И тогда она, моя маленькая, худенькая девочка, сама нашла подработку. После школы она стояла у метро и раздавала рекламные листовки. В тонкой курточке, на пронизывающем ветру. Ее руки замерзали так, что она не могла согнуть пальцы. Но она заработала. И купила себе эти зимние ботинки. Я смотрела на нее, и мое сердце разрывалось от гордости и от невыносимой боли. В тот вечер я плакала в подушку всю ночь. От бессилия. От ненависти к человеку, который обрек на это своего собственного ребенка.
Шли годы. Она окончила школу, поступила в институт на вечернее, а днем пошла работать. Она была бойцом. Моим бойцом. Она никогда не жаловалась. Она просто делала то, что должна была. А мое здоровье начало сдавать. Бесконечная усталость, работа на износ, постоянный стресс — все это не прошло даром. Со второй работы, где нужно было мыть полы, мне пришлось уйти — спина просто отказывалась разгибаться. А на основной, в бухгалтерии, на меня начали косо смотреть из-за частых больничных. Начальник намекал, что незаменимых нет. Мы жили от зарплаты до зарплаты, и страх остаться совсем без денег был моим постоянным спутником.
И вот тогда, когда мы были на самом дне, он появился. Бывший муж. Отец моей дочери.
Он проявился не по законам жанра. Не нищий, не больной, не приполз просить прощения. Наоборот. Он приехал на дорогой, блестящей машине. В костюме, от которого пахло успехом и деньгами. Он разбогател. Очень. Какой-то его бизнес-проект выстрелил. Он выглядел холеным, уверенным в себе. Победителем.
Он нашел меня через старых знакомых. Сказал, что хочет увидеть дочь. Сказал, что у него «проснулись отцовские чувства». Что он был молод и глуп. Что других детей так и не завел. Он даже предложил оплатить мое лечение, увидев, как я с трудом хожу.
В тот момент во мне вскипела вся та ненависть, вся та боль, которую я копила пятнадцать лет.
— Ты! — прошипела я, глядя ему в его сытые, самодовольные глаза. — Ты смеешь сюда приходить? После всего? Я с голоду умру, но копейки от тебя не возьму, подонок.
Он не обиделся. Он лишь снисходительно улыбнулся.
— Не будь такой категоричной. Я хочу помочь.
Я рассказала обо всем дочери. Я была уверена в ее реакции. Я ждала, что она скажет ему в лицо все, что мы о нем думаем. Что она прогонит его.
— Если в тебе есть хоть капля гордости, хоть капля уважения к себе и ко мне, — сказала я ей, — ты пошлешь его туда, где ему самое место.
И сначала она согласилась. Она была в ярости. Она помнила все. И холод, и голод, и мои слезы.
А потом он начал действовать. Он не давил. Он был хитер. Он пригласил ее в дорогой ресторан. Она пошла. Из любопытства, как она сказала. Он не просил прощения. Он просто рассказывал о своей жизни, о бизнесе, слушал ее. А потом сказал:
«Ты так устала, дочка. Тебе нужно отдохнуть».
И на следующий день курьер привез ей путевку на Мальдивы. На двоих, с подругой.
Она пришла ко мне с этой путевкой, и ее глаза горели.
— Мама, ты представляешь? Мальдивы!
— Ты никуда не поедешь, — отрезала я. — Ты не возьмешь у него эту подачку.
— Мам, это не подачка. Это… это просто отдых. Я так устала.
— А я не устала? — закричала я. — А те пятнадцать лет, что мы выживали, это был не отдых?
Она улетела. А когда вернулась, была уже другой. Загорелая, отдохнувшая, с новыми, дорогими вещами. Он снял для нее шикарную квартиру в центре. Подарил машину. Сказал, что ей, студентке, не пристало ездить в метро. Он начал давать ей деньги. Каждый месяц. Суммы, которые я не зарабатывала и за полгода.
Наши разговоры превратились в пытку.
— Мамочка, представляешь, папочка хочет оплатить мне учебу в Англии! — щебетала она по телефону.
«Папочка». Это слово резало меня по живому, как ржавым ножом.
— Он не «папочка», — цедила я сквозь зубы. — Он — человек, который вышвырнул нас на улицу.
— Мам, ну сколько можно? Это было давно. Он все осознал. Он хочет все исправить.
— Исправить? Он думает, что может купить твое прощение? Купить наши пятнадцать лет ада?
— А почему нет? — вдруг спросила она с вызовом. — Знаешь, мам, когда ты после института бежишь на работу, а по ночам пытаешься читать конспекты, чтобы не вылететь с сессии, как-то не до принципов. Да, я помню, как было тяжело. Но я не хочу так жить всю жизнь! Я хочу нормально жить! Сейчас! А не когда-нибудь потом!
Я слушала ее и не узнавала. Куда делась моя гордая, сильная девочка? Та, что стояла на морозе, чтобы заработать на ботинки? На ее месте была другая. Сытая, довольная, рассуждающая о том, что у всего есть своя цена.
И вот я сижу в своей старой, съемной комнатке. Мое здоровье лучше не становится. На работе на меня продолжают косо смотреть. А моя дочь живет в другой реальности. В реальности, где есть Мальдивы, новые машины и учеба за границей. В реальности, где ее предатель-отец превратился в доброго, заботливого «папочку».
Она звонит мне, рассказывает о своих планах, о подарках. А мне больно. Физически больно ее слушать. Словно и не было тех кошмарных лет. Словно он не предавал нас. Словно она не помнит моих слез и своего замерзшего лица у метро.
Обидно. Обидно до боли. До крика. Не на нее. Она молодая, она хочет жить. Я не могу ее винить. Обида на него. За то, что он победил. Он пришел, когда мы были на самом дне, и легко, без усилий, купил себе прощение. Купил мою дочь. А я осталась одна. Со своей гордостью, со своей памятью и со своей никому не нужной правотой.
