Каждое утро начиналось одинаково.
Щелчок выключателя. Кофе в турке, чуть недолитая вода — она говорит, так ароматнее. Запах чёрствого хлеба, тёплое электричество тостера. И голос из кухни:
— Не забудь завтрак!
Он ворчит: — Опять эта овсянка...
Задевает плечом косяк в прихожей, шнурки на бегу, портфель под мышку — и хлопает дверью.
Зовут его Юра. Средний рост, средний возраст, средняя зарплата. Он — инженер на заводе, с утра хмур и немногословен. Когда был моложе, хотел стать художником, но поступил «по уму», как мать велела. С тех пор ходит в сером. Серый пиджак, серое пальто, серые мысли.
Жена его — Нина. Маленькая, тонкая, будто нарисована акварелью. Любит варить компоты и читать Чехова. Волосы у неё часто убраны в пучок, но небрежно: пара прядей всегда выбивается, и Юра по привычке заправляет их ей за ухо. Правда, в последние месяцы — реже.
Каждое утро — как под копирку.
— Не забудь завтрак!
А он — буркнет что-то невнятное и исчезает в шуме лифта, в сквозняке подъезда, в дымке утренней улицы.
Вечером возвращается уставший. Она — с ужином. Но он ест молча, и чаще всего — перед телевизором. Новости, «Время», потом футбол. Она — за столом, напротив, с руками на коленях.
Он её любит. Просто не так, как в кино. А по-мужски, молча. Он же ходит на работу, платит за квартиру, раз в год водит в санаторий. Это и есть любовь, разве нет?
— Как прошёл день? — спрашивает она иногда.
— Как обычно, — отвечает он.
Иногда она кашляет. Он кивает: «Наверное, продуло». Она молчит.
Месяца три назад она перестала вставать сразу. Сидела на краю кровати, укрытая пледом, словно собиралась улететь куда-то. Долго смотрела в окно. Потом — к плите. Вскипятит воду, положит ложку овсянки. Поджарит хлеб. Чуть-чуть — для запаха.
— Не забудь завтрак.
А он всё так же — недовольно хмурится, надевает куртку и выходит.
Она идёт за ним до двери. Стоит, опираясь на косяк.
— У тебя шарф не так. — Поправляет. — И носки тёплые надевай, на улице мороз.
Он машет рукой: — Да не как ребёнок же я, в конце концов.
Она улыбается. Кивает. А потом медленно бредёт назад — на кухню, в комнату, в ванную. Кашель — глуше, глубже. Но он этого не слышит. Он — на работе.
В обед она сидит у окна. Пьёт чай с мёдом. Пишет список продуктов. Иногда читает письма, старые, привезённые из бабушкиного дома. Там выцветшие чернила, строчки: «Милый мой, живи долго, не жалей...»
Друзей у неё почти нет. Коллеги по работе забыли через месяц после её увольнения. Родственники звонят по праздникам. Сестра — раз в полгода. Поэтому она ждёт вечера. Юру. Он придёт, пусть и не скажет лишнего, но будет дома. Значит, не одна.
А потом — совсем стало тяжело.
Волосы — клочьями на подушке. Вес — как у подростка. Кожа — бумажная.
Но каждое утро — встаёт. Сил нет, а встаёт. Кашляет, но идёт. Овсянка. Поджаренный хлеб. Чашка, которую он любит. Треснутый край, но не выкидывает: привычка.
— Не забудь завтрак.
И опять — закрытая дверь, её отражение в тёмном стекле.
Потом — она уже не может стоять. Сидит на табуретке. Овсянка — через силу. Иногда просто кладёт ложку в чашку, как будто приготовила. Он не замечает, ест ли он или нет.
А однажды утром он услышал тишину. Не было ни запаха кофе, ни хлопка тостера, ни её голоса.
Он прошёл на кухню — и нашёл записку:
«Юра, сегодня не успела. Не сердись. Просто поспи ещё пять минут. Я люблю тебя».
Он пожал плечами. Подумал — простыла, может. И ушёл. На бегу, как всегда.
А вечером — не открылось. Ни двери, ни окна, ни её голоса.
Её забрали в больницу. Он пришёл только на следующий день. С пакетами, с апельсинами. И с вопросами.
Врач был сух. Как и полагается:
— Поздно обратились. Метастазы. Удивительно, как она ещё держалась. Говорят, сама готовила, вставала. Ради кого-то, наверное.
Он стоял с пакетами в руках. Потом сел на стул. Потом — уронил апельсины. Потом — долго не говорил.
Похороны были тихие. Он не звал никого. Никому и не было дела, кажется.
На столе после осталась только её записка. Он перечитывал её долго.
«Просто поспи ещё пять минут. Я люблю тебя».
А утром он встал, пошёл на кухню. Нашёл старую овсянку. Насыпал в чашку. Поставил чайник. Вспомнил: чуть меньше воды, так ароматнее.
Сел. Посмотрел в окно. Съел. Один.
И только теперь понял, зачем всё это было.
— Прости, — сказал он в тишину.
Потом встал. Оделся. Поправил шарф. И вдруг — впервые — закрыл дверь не хлопком, а медленно, с нажимом.
На кухне осталась чашка. С трещиной. И утренний свет.
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.