8
Так пролетело лето, осталась последняя неделя моих каникул. Бабушка начала понемногу собираться, складывая вещи, которые больше не понадобятся. В воздухе уже чувствовалась лёгкая прохлада, предвестник осени, и листья на деревьях начали желтеть по краям, словно природа готовилась к новому сезону. В выходные должны были приехать родители с грузовиком. Мы всё погрузим и уедем, а вернёмся ли снова, не знаю. Мне бы очень хотелось, чтобы родители на следующий год сняли эту дачу, ведь здесь оставался мой друг — Юрка. Мысль о том, что я могу больше никогда не увидеть его, сжимала мне горло.
С этими немного грустными мыслями я решил сбегать к Юрке. Подбежав к их дому, я увидел скорую помощь, припаркованную у ворот. Белая машина с красным крестом выглядела чужеродно на фоне деревенского пейзажа. Из дома вышел врач в сопровождении соседки, их лица были серьёзными, почти каменными. Я вбежал в дом, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, а в груди поселился холодный комок страха.
На кровати лежал Пётр Митрофанович. Его лицо было бледным, почти серым, а дыхание — тяжёлым и прерывистым. Каждый вдох давался ему с трудом, словно воздух стал густым и вязким. Рядом на стуле сидел Юрка, его руки сжимали подлокотники так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его взгляд был устремлён в пол, и в его глазах читалась усталость и безысходность.
— Что с ним? — спросил я, едва переводя дыхание.
— Сердце, — тихо ответил Юрка, не поднимая глаз. — Врач говорит, предынфарктное состояние. Возраст... А какой возраст? Он у меня никогда не болел.
Я посмотрел на Петра Митрофановича, на его худое, измождённое лицо, и почувствовал, как комок подступает к горлу. Он всегда был таким сильным, таким бодрым, а теперь лежал, едва дыша, и казалось, что жизнь медленно уходит из него.
— Юрка, а ты не пробовал? — я осторожно спросил, зная, что мой вопрос может быть болезненным.
— Что? — он, наконец, поднял на меня глаза, в которых читалась усталость и безысходность.
— Ну, это... лечить.
— А я знаю как? — он усмехнулся, но в его голосе не было радости. — Это тебе не ушиб, не царапина и даже не головная боль. Врач сказал, что второго приступа дед может не пережить. Выписал вон кучу таблеток, а в больницу забирать не стал. Говорят, в таком возрасте нет смысла класть в стационар.
Я молча кивнул, но внутри всё кипело. Как так? Почему нельзя помочь? Почему нельзя сделать что-то, чтобы спасти его?
— Да, блин... — я не смог сдержаться.
— Что это за блин, сорванец? — раздался слабый голос с кровати. Пётр Митрофанович с трудом повернул голову в нашу сторону. Его глаза, обычно такие ясные и добрые, теперь были тусклыми, но в них всё ещё теплилась искра жизни.
— Простите, Пётр Митрофанович, сорвалось, — я покраснел, чувствуя себя неловко.
— Ладно, Серёга, ступай, — он слабо махнул рукой. — Я сегодня не пойду гулять. Сам понимаешь.
— Понятно, — я кивнул, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Пока, Юрка. До свидания, Пётр Митрофанович, выздоравливайте.
— Спасибо, сынок, — он слабо улыбнулся, но в его глазах читалась благодарность.
Я вышел от Юрки с тяжёлым сердцем. Вот так хочешь помочь, а не можешь. Я решил тоже гулять сегодня не ходить. Помогу бабушке собираться.
На следующее утро в моё окно постучали. Я проснулся от резкого звука и сел на кровати, ещё не понимая, что происходит. Сердце бешено колотилось, словно предчувствуя беду.
— Серёга, проснись! — это был Олег. Его голос звучал тревожно, почти панически.
— Чего тебе? — я спросонья с трудом соображал, что происходит.
— Серёга, с Юркой беда, — он говорил быстро, почти невнятно.
Я вскочил как ошпаренный, наскоро оделся и выбежал во двор. Не слушая Олега, я помчался к Юркиному дому. Возле дома толпились люди, стояла скорая помощь. Я подумал, что с Петром Митрофановичем случилось что-то страшное, и вдруг увидел его живого и здорового. Он стоял на крыльце, его плечи содрогались от рыданий, а лицо было мокрым от слёз. Мне стало страшно. Юрка.
Пётр Митрофанович почувствовал себя плохо ночью и позвал Юрку. Потом он ничего не помнил. Когда проснулся утром, то почувствовал какой-то холод у себя на груди. Это была Юркина рука.
Врачи потом долго будут говорить о небывалом случае. Инфаркт миокарда в тринадцать лет.