Дом выглядел еще более запущенным, чем в последний раз, когда я приезжал к отцу. Краска облупилась с деревянных ставен, веранда просела с одной стороны, а в саду буйствовали сорняки. Но это был мой дом теперь. Единственное, что осталось от отца, кроме старых фотографий и его записных книжек с рецептами варенья.
— Это завещание мы оспорим! — заявил брат, пока его жена фотографировала «объект на продажу», который достался мне от отца.
Я стоял на крыльце и смотрел, как Валера размахивает руками, а Инга методично щелкает затвором фотоаппарата. Каждый кадр — это деньги в их представлении. Каждая трещина в стене — повод для торга с будущими покупателями.
— Валер, мы об этом уже говорили, — устало ответил я. — Завещание составлено нотариусом, все по закону.
— По какому закону? — Валера подошел ближе, и я почувствовал запах его дорогого одеколона. — Ты же знаешь, что отец был не в себе последние годы. Врачи подтвердят.
— Какие врачи? Отец был в полном рассудке до самого конца.
— Инга, сфотографируй вон те балки на веранде, — крикнул Валера жене. — Видишь, как прогнили? Это серьезный дефект. Снизит стоимость.
Инга послушно навела объектив на указанное место. Она всегда была молчаливой, но сейчас ее бесцеремонность поражала даже меня. Они обмеряли мой дом взглядами, как стервятники падаль.
— Знаешь, сколько стоит участок в этом районе? — Валера достал телефон и принялся тыкать в экран. — Девять миллионов за сотку. У нас здесь двадцать соток. Считай сам.
— Не собираюсь продавать.
— Не собираешься? — Валера рассмеялся. — Слушай, Димка, ты живешь в однушке на окраине, работаешь слесарем. Тебе эти деньги нужнее, чем кому бы то ни было.
— Деньги не всегда решают.
— Ага, конечно. А что решает? Сентименты? — Валера махнул рукой в сторону дома. — Посмотри на эту развалюху. Тебе что, жить здесь? Ремонт обойдется в миллионы.
Я прошел по веранде, доски заскрипели под ногами. Действительно, дом требовал серьезного ремонта. Но в каждой доске, в каждом гвозде была частичка отца. Здесь он строил свою жизнь после смерти мамы, здесь находил покой в последние годы.
— Инга, иди сюда, — позвал Валера. — Покажи ему фотографии.
Женщина подошла и протянула мне фотоаппарат. На экране я увидел дом глазами покупателя: перекошенные рамы, потрескавшуюся штукатурку, заросший участок. Каждый снимок подчеркивал недостатки.
— Видишь? — сказал Валера. — В таком состоянии много не выручишь. А если ремонтировать, то проще снести и построить заново.
— Значит, снесете? — спросил я.
— А что делать? Экономика, брат. Земля дорогая, а дом никому не нужен.
Я представил, как бульдозер сравнивает с землей веранду, где отец каждое утро пил чай. Как исчезает его мастерская в сарае, где он чинил всякую всячину для соседей. Как засыпают мусором колодец, который он выкопал своими руками.
— Отец хотел, чтобы дом остался в семье, — сказал я.
— Какой семье? — Валера усмехнулся. — У тебя детей нет, у меня тоже. Кому передавать?
— Может, еще появятся.
— Димка, тебе сорок три года. Какие дети?
Инга тем временем фотографировала сад. Наводила объектив на яблони, которые отец прививал сам, на кусты смородины, на теплицу, где он выращивал помидоры до самых заморозков.
— А помнишь, как отец нас учил прививать яблони? — спросил я.
— Помню, — Валера пожал плечами. — И что с того?
— А помнишь, как мы строили шалаш в саду?
— Димка, мне некогда вспоминать детство. У меня бизнес, кредиты, обязательства.
— А помнишь, как отец рассказывал, что этот дом построил еще наш дед?
— Слушай, — Валера остановился и посмотрел на меня серьезно. — Я понимаю, что тебе тяжело. Но нельзя же жить прошлым. Получишь деньги — купишь нормальную квартиру, может, даже машину новую.
— У меня есть машина.
— Та развалина? — Валера кивнул в сторону моих «Жигулей». — Это не машина, это металлолом на колесах.
— Она ездит.
— Пока ездит. А завтра сломается, и что? Запчасти искать по разборкам?
Я сел на ступеньки веранды. Отсюда был виден весь участок: и сад, и огород, и маленький пруд, который отец вырыл для полива. Все это казалось таким знакомым, таким родным.
— Инга, сфотографируй пруд, — сказал Валера. — Его тоже засыпать придется. Участок выровнять.
— Зачем засыпать? — спросил я.
— А зачем он нужен? Место занимает, комары разводятся.
— Там рыба живет.
— Какая рыба? Пескари? — Валера рассмеялся. — Димка, ты серьезно думаешь о пескарях?
Инга присела у пруда и стала снимать крупным планом. Вода была мутная, берега заросли камышом. Но я помнил, как отец каждый вечер приходил сюда с удочкой. Не для рыбалки — просто посидеть, подумать.
— Знаешь, сколько стоит разработка проекта нового дома? — продолжал Валера. — Триста тысяч минимум. А строительство — еще пятнадцать миллионов. Плюс коммуникации подвести.
— Ты уже все просчитал?
— А как думаешь? Я не лентяй, я изучил рынок.
— И кому продавать собираешься?
— Да много желающих. Московские дачники скупают все подряд. Им деньги девать некуда.
— А им что, тоже дом не нужен? Тоже снесут?
— Не знаю, что они делать будут. Моя задача — продать подороже.
Инга вернулась от пруда и показала Валере фотографии. Они о чем-то пошептались, и я уловил слова «дренаж» и «септик».
— Слушай, Димка, — сказал Валера, садясь рядом со мной. — Давай без эмоций. Я предлагаю справедливый раздел. Продаем участок, делим деньги пополам. Ты получаешь свою долю и живешь как хочешь.
— А если не хочу продавать?
— Тогда через суд. Юристы говорят, что шансы есть. Отец действительно болел, соседи подтвердят.
— Отец не болел. У него была депрессия после маминой смерти, но он был в здравом уме.
— Депрессия — это тоже болезнь. Психическое расстройство.
— Валера, зачем ты так?
— А как надо? Мне тоже нужны деньги. У Инги мать больная, нужно лечение оплачивать.
Я посмотрел на Ингу. Она стояла у калитки и фотографировала табличку с номером дома. Даже табличка попала в кадр как товар.
— А помнишь, как мы с отцом эту табличку делали? — спросил я. — Ты помогал держать дрель.
— Не помню, — соврал Валера.
— Помнишь. Тебе было десять лет, мне восемь. Отец сказал, что у каждого дома должно быть имя.
— Димка, прошу тебя, не начинай опять про детство.
— А что, стыдно вспоминать?
— Не стыдно. Просто бессмысленно. Прошлое не вернешь.
— Но можно сохранить.
— Зачем? — Валера встал и отряхнул брюки. — Чтобы приезжать сюда раз в год и ностальгировать?
— Чтобы знать, откуда корни.
— Какие корни? Димка, мы не деревья. Мы люди. Можем жить где угодно.
Инга подошла к нам и сказала:
— Валера, я все сфотографировала. Можем ехать.
— Еще рано, — ответил он. — Димка еще думает.
— О чем думать? — удивилась она. — Дом же нежилой. Что с ним делать?
— Можно отремонтировать, — сказал я.
— На какие деньги? — спросила Инга. — Ты же сам говорил, что зарплата маленькая.
— Постепенно, своими руками.
— Сколько лет потратишь? — Валера покачал головой. — Десять? Пятнадцать? А к тому времени дом окончательно развалится.
Я встал и прошел к калитке. За забором была дорога, а дальше — поле, где мы с отцом собирали грибы. Теперь там строили коттеджный поселок.
— Скоро и поле застроят, — сказал я.
— Конечно застроят, — согласился Валера. — Развитие не остановишь. Лучше продать сейчас, пока цены растут.
— А если они упадут?
— Не упадут. Земля всегда дорожает.
— Всегда?
— В нашем районе точно.
Я вернулся к дому и толкнул входную дверь. Она открылась со скрипом. В прихожей пахло старым деревом и отцовским табаком. На вешалке висела его куртка.
— Не ходи туда, — сказал Валера. — Там небезопасно. Полы могут провалиться.
— Полы крепкие. Отец проверял каждую доску.
— Это было давно.
Я все-таки зашел внутрь. В гостиной стоял старый диван, где отец любил читать газеты. На столе лежала его лупа и недочитанная книга. На стенах висели фотографии: мама, мы с Валерой в детстве, отцовские родители.
— Димка, выходи оттуда! — крикнул Валера. — Дом аварийный!
Я прошел на кухню. Здесь все было как при отце: старая плита, деревянный стол, шкафчики с посудой. На подоконнике стояли банки с его знаменитым вареньем.
— Выходи, говорю! — Валера зашел следом. — Тут же плесень везде, дышать нечем.
— Никакой плесени нет.
— Есть. Видишь, на стенах пятна?
— Это не плесень, это сырость. Протопить — и все пройдет.
— Димка, ты не понимаешь. Дом нужно сносить. Это не обсуждается.
— Почему не обсуждается?
— Потому что экономически нецелесообразно.
— А человечески?
— Что — человечески?
— Человечески целесообразно?
Валера помолчал, разглядывая фотографии на стене.
— Слушай, — сказал он тише. — Я понимаю, что тебе тяжело. Мне тоже. Но что делать? Жизнь идет вперед.
— Не обязательно по трупам прошлого.
— Каким трупам? Дом же пустой.
— Не пустой. Здесь память живет.
— Память в сердце живет, а не в стенах.
— И в стенах тоже.
Мы вышли на улицу. Инга сидела в машине и что-то печатала в телефоне. Наверное, уже выкладывала объявление о продаже.
— Димка, последний раз спрашиваю, — сказал Валера. — Продаем?
Я посмотрел на дом, потом на брата, потом на жену брата в машине.
— Нет, — ответил я. — Не продаем.
— Тогда увидимся в суде.
— Валера, а помнишь, как отец говорил: «Дом — это не стены, а люди, которые в нем живут»?
— Не помню.
— Помнишь. Он это сказал, когда мама умерла. Сказал, что дом опустел, но мы должны его снова наполнить жизнью.
— И что? Наполнил?
— Пытался. А теперь моя очередь.
— Ты один что ли будешь жить в этой деревне?
— Один не один — увидим.
Валера пожал плечами и пошел к машине. У калитки он обернулся:
— Подумай еще. Предложение в силе.
— Я уже подумал.
— Подумай лучше.
Они уехали, а я остался один у дома. Солнце садилось за поле, где теперь торчали краны новостроек. Но дом стоял, как стоял при деде, при отце. И будет стоять.
Я достал ключи и пошел открывать свой дом.