Прошло уже двадцать лет, но я до сих пор не могу ехать в вагоне без сжавшегося внутри холодка. Даже запах поезда – спертый воздух, смешанный с дымом и дешевой колбасой – заставляет сердце биться чаще. После той ночи я больше никогда не ездила одна в купе.
Тогда мне было двадцать пять. Я возвращалась из командировки, билет достался в последний момент – только одно свободное место в четырехместном купе. «Ничего страшного, – подумала я. – Всего одна ночь».
«О, попутчица!»
Когда я зашла, там уже сидели трое мужчин. Двое – грузные, с обветренными лицами, третий – молодой, лет тридцати, с колючим взглядом и полуулыбкой, от которой по спине пробежали мурашки. Они замолчали, когда я вошла, и я почувствовала, как их глаза скользнули по мне – оценивающе, слишком медленно.
– О, попутчица! – хрипло сказал самый старший, широко улыбаясь.
Я кивнула, не глядя, и быстро забросила сумку на верхнюю полку.
– Молчаливая, – пробурчал второй, и они переглянулись.
Я достала книгу и уткнулась в нее, делая вид, что читаю. Но буквы расплывались перед глазами – я чувствовала их взгляды.
До вечера они вели себя тихо – разговаривали между собой о работе, о деньгах, иногда бросая в мою сторону какие-то замечания, будто проверяя реакцию.
– Эй, девушка, а ты куда едешь? – вдруг спросил молодой.
– В Москву, – коротко ответила я, не отрываясь от страницы.
– О, значит, вместе доедем! – Он ухмыльнулся. – Может, выпьешь с нами?
– Нет, спасибо.
– Ну и зря, – засмеялся старший. – В дороге без бутылки скучно.
Я не ответила.
Когда за окном сгустилась тьма, они достали первую бутылку. Потом вторую. Голоса стали громче, слова – грубее.
– Ну чего ты там забилась, как монашка? – старший подошел к моей полке, и от него пахло перегаром. – Давай к нам!
Я притворилась, что не слышу, но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через всю толщу тела.
– Эй, я с тобой разговариваю! – он хлопнул ладонью по столу.
Я вздрогнула.
– Я не хочу общаться. Пожалуйста, оставьте меня в покое.
Они переглянулись и рассмеялись.
– О, обиделась! – молодой подмигнул своим друзьям.
Я резко отодвинулась к стене.
– Уйдите!
– Да ладно тебе, – он нагло улыбался, упираясь ладонью в матрас рядом.
Я спрыгнула и выбежала в коридор.
«Пьяные – не преступление»
Руки дрожали, когда я набирала номер мужа.
– Они пьяные… Один сел ко мне на полку, я не знаю, что делать…
– Сейчас найди проводника! Пусть их высадит!
Проводник, сутулый мужчина лет пятидесяти, выслушал меня с каменным лицом.
– Они что, кричат? Дерутся?
– Нет, но…
– Тогда ничего сделать не могу. Пьяные – не преступление.
– Но они… они трогают меня!
– А конкретно что сделали? – он посмотрел на меня устало.
Я сжала кулаки. Как объяснить этот страх? Как описать, что их взгляды, их смех, их наглость – уже насилие?
– Если начнут буянить – зовите.
Сейчас я устроила бы скандал за такой ответ. Позвала бы начальника поезда. Я ненавижу с тех пор того проводника за эту реплику. Он даже не посочувствовал. Даже не предложил пересесть.
Я не решалась вернуться в купе. Простояла в тамбуре, пока ноги не затекли. Когда зашла обратно, они перешептывались, но замолчали, увидев меня.
– О, вернулась! – молодой щелкнул языком. – Думала, мы тебя съедим?
Я молча забралась на верхнюю полку и легла лицом к стене.
Но они не унимались.
– Спишь? – кто-то дотронулся до моей ноги.
Я дернулась, и они захохотали.
– Ой, испугалась!
Слезы текли по щекам, но я не издала ни звука.
На рассвете они вышли. Даже не взглянули на меня. После них остались бутылки и вонючая колбаса.
А я сидела, обхватив колени, и думала: «Почему я не могла их остановить? Почему никто не помог?»
Формально – ничего не произошло.
Но с тех пор я не езжу одна в купе.
И каждый раз, когда слышу мужской смех за спиной, мне хочется бежать.