В глухих деревнях за болотами, там, где дороги теряются среди чахлых берез и кривых сосен, до сих пор шепчутся о бабе Дуне.
Одни называли её знахаркой, другие — колдуньей, а самые суеверные крестились при её имени. Говорят, она жила на самом краю Заречья, за рекой с мрачным названием Гнилушка, куда даже самые отчаянные мужики без лишней нужды не ходили. А нужда, как известно, в тех краях случалась часто.
Её избушка, покосившаяся и почерневшая от времени, стояла особняком, будто сама земля отталкивала её от людей. Крыша поросла мхом, ставни скрипели на ветру, а по ночам из трубы валил густой дым, даже когда, казалось, печь давно потухла. Местные обходили это место стороной, но если беда приходила — шли без раздумий. Потому что баба Дуня помогала. Или наказывала. В зависимости от того, кто к ней обращался.
Кто-то верит, что она и сейчас там — не живая, не мёртвая, а где-то между. Говорят, иногда по ночам в её окнах мелькает тусклый свет, будто свеча горит, а утром на пороге находят пучки сухих трав, перевязанные красной ниткой. Брать их страшно, но и выбросить — тоже. Ведь вдруг это не просто так? Вдруг это знак?
А ещё рассказывают, что если прийти к её дому с чистым сердцем и попросить помощи — тихо, шёпотом, — то беда отступит. Но если затаить зло… лучше не проверять.
Вы верите в такое? Или думаете, что это просто сказки, которые старухи рассказывают долгими зимними вечерами? Но вот что странно — в тех краях до сих пор случаются вещи, которым врачи и милиция объяснения не находят…
Машенька горела. Личико моей младшей сестры пылало жаром, а глаза, обычно такие ясные и живые, теперь смотрели куда-то сквозь нас, словно она уже наполовину ушла в какой-то другой мир. Матушка, с перекошенным от страха лицом, обтирала её мокрой тряпицей, но жар не спадал. Отец, обычно такой рассудительный и недоверчивый ко всяким деревенским суевериям, вдруг резко встал из-за стола, так что стул грохнулся на пол.
— Всё, запрягаю лошадь. Поедем к Дуне.
Матушка даже не спорила.
Дорога до Заречья казалась бесконечной. Лошадь фыркала, увязая в осенней грязи, а я, прижавшись к отцу, смотрела, как за рекой Гнилушкой, чёрной и неподвижной, как зеркало в доме покойника, медленно вырастает избушка. Она стояла чуть в стороне от деревни, будто её отторгли от людей. Крыша поросла мхом, а из трубы валил густой дым, хотя день был тёплый.
***
Баба Дуня вышла на крыльцо, словно ждала нас. Маленькая, сгорбленная, с глазами, похожими на мутные болотные лужицы. На шее у неё болтались странные узелки из трав и корешков, а руки, тёмные и жилистые, напоминали корни старого дерева.
— Неси дитя, — сказала она, не здороваясь.
Отец передал ей Машеньку, и та, прижав девочку к себе, вдруг резко понюхала её лоб, как собака, учуявшая болезнь. Потом покачала головой:
— Порча. Сглазили дитя на крестинах. Завидущие люди попались.
Она развернулась и скрылась в избе, даже не взглянув на нас. Мы остались стоять у крыльца, не решаясь войти. Через запотевшее окно я видела, как баба Дуня положила Машеньку на лавку, достала какие-то пучки трав и начала водить ими над сестрой, что-то шепча. Потом вдруг резко плюнула через левое плечо, потом через правое. В углу печи что-то зашипело, и по избе разлился странный, горьковатый запах.
Я прижалась к отцу. Он стоял, стиснув зубы, и не сводил глаз с окна.
Через час дверь скрипнула, и баба Дуня вышла, держа на руках Машеньку. Сестра спала, её дыхание было ровным, а щёки больше не пылали жаром.
— Отходило. Теперь будет жить, — коротко бросила старуха и сунула отцу маленький холщовый мешочек. — Пусть три дня на шее носит. Потом сожгите.
Мы молча поехали обратно. Наутро Машенька проснулась голодная и весёлая, будто и не болела. А мешочек, когда его сожгли, вспыхнул зелёным пламенем и рассыпался чёрным пеплом.
С тех пор в нашей семье к бабе Дуне относились с благодарностью. И со страхом. Потому что никто так и не смог объяснить, как она вылечила Машеньку. Да и нужно ли это объяснять?
Лишь спустя много лет я узнала правду о колдунье из-за реки. Старая соседка тётя Паша, сидя на завалинке и щурясь от солнца, поведала мне историю, от которой кровь стыла в жилах.
"Дуня-то в молодости писаной красавицей была," - начала она, поправляя платок. - "Коса до пояса, глаза как два озера, стан гибкий. Да только полюбила она не того. Фёдором звали, из Задворья он был. Женатый, с тремя ребятишками."
Старуха помолчала, глядя куда-то вдаль, будто видела перед собой те давние события.
"Обещал он Дуне золотые горы. Говорил, жену бросит, детей забудет, только бы с ней быть. А когда она ему призналась, что под сердцем дитя носит, он её как собаку со двора прогнал. Перед всей деревней осмеял."
Тётя Паша перекрестилась, понизив голос до шёпота.
"Тогда Дуня встала посреди его двора, волосы распустила и прокляла весь его род. До седьмого колена, слышь ты. С тех пор в Задворье мужики как мухи мрут. Кто от водки, кто от болезни, кто без причины. А рождаются в основном девчонки - род пресекается."
Глаза старухи заблестели мутными слезами.
"Ребёнка своего Дуня не сберегла. Три дня под старой ольхой лежала, пока бабка-повитуха не отходила её. А после того горя к старой Марфе, что в Сосновке жила, пошла учиться. Травы собирать, заговоры читать. Говорят, ночами на перекрёстках стояла, с нечистой силой разговаривала."
Тётя Паша вдруг резко схватила меня за руку, её жёлтые ногти впились в кожу.
"Книги у неё были особенные. Не наши, не русские. На непонятном языке писаны, с картинками страшными. Где взяла - никто не знает. Только после того как она их прочла, и силы у неё особенные появились."
Она отпустила мою руку и зашептала, озираясь по сторонам:
"Вот и думай теперь - то ли от горя она такой стала, то ли... нечто в неё вселилось. Ведь неспроста же и после смерти покоя не находит."
Тот случай в деревне вспоминают до сих пор, хотя прошло уже много лет.
***
Летом, в самую жаркую пору, когда воздух дрожит над полями, привезли к бабе Дуне парня из Дальней деревни. Степаном звали. Двадцати лет всего, здоровый, крепкий, а теперь – тень человека.
Я сама видела, как его с телеги снимали. Кожа да кости, глаза ввалившиеся, губы в кровь изгрызенные. Но самое страшное – звуки, которые он издавал. Нечеловеческие какие-то, гортанные, будто зверь раненый. Отец мой, помогавший его держать, потом рассказывал, что пальцы у парня были холодные, как у мертвеца, а сила – нечеловеческая.
Баба Дуня вышла на крыльцо, окинула Степана взглядом и сразу сказала:
"На кладбище ты был. В полночь. Не просто был – кощунствовал."
Родители его переглянулись. Оказалось, Степан с друзьями на спор ходил на старое заброшенное кладбище. Не просто сходил – бутылку водки об надгробие разбил, похабные слова кричал. Надгробие-то было купеческое, ещё дореволюционное, с полустёртой надписью: "Здесь покоится раб Божий Кузьма Ермолаевич..."
"Разбудил хозяина, – покачала головой Дуня. – Теперь он к тебе привязался. Кормится твоей жизнью."
Всю ночь в избе у Дуни горел свет. Мы с соседскими ребятишками прятались в кустах, боялись, но и уйти не могли. Из избы доносились странные звуки – то будто кто-то шипел, то Степан кричал чужим голосом: "Не отдам! Моё!" А баба Дуня что-то бормотала на непонятном языке.
Под утро она вывела Степана во двор. Он был бледный как мел, но в глазах уже появился человеческий разум. Дуня дала ему узелок с травами и велела идти на то самое кладбище.
"Поклонись в ноги, попроси прощения. Узелок оставь на могиле. Если не сделаешь – к утру тебя не станет."
Степан выполнил всё как велела. Вернулся он в деревню седой, хотя лет ему было всего двадцать. С тех пор на кладбище по ночам никто не ходит – даже самые отчаянные парни. А на том купеческом надгробии до сих пор иногда находят увядшие травы, перевязанные чёрной ниткой...
***
В деревне Заречье все знали Федора-пьяницу. Крупный, грубый мужик с руками, как молоты, он после каждой выпивки избивал свою жену Аннушку так, что крики её разносились по всей округе. Соседи поначалу заступались, участковый приезжал не раз – всё без толку. Фёдор отбуянит, отсидит положенные трое суток и снова за своё.
В тот роковой вечер Анну приволокли к бабе Дуне едва живую. Я помню, как она шла по улице, спотыкаясь, придерживая сломанную руку. Лицо распухшее, в синяках, один глаз совсем не открывался. За ней, понурив голову, брел их сынишка Ванька, лет семи, худой как щепка, с испуганными глазами.
Баба Дуня встретила их на крыльце. Не сказала ни слова, только взяла Анну за подбородок, повертела её изуродованное лицо и тяжело вздохнула:
"До первой зелёной травы не доживёшь, ежели терпеть будешь."
В избе у Дуни Анна пробыла до утра. Когда вышла – другая стала. Прямее как-то, взгляд твёрдый. Собрала в узелок свои вещицы, Ваньку за руку взяла и ушла к матери в соседнюю деревню.
А Фёдор... Фёдор через три дня слег. Сначала думали – запой, да только дело оказалось хуже. Руки у него вдруг затряслись, да так, что ложку удержать не мог. А когда в пьяном угаре попытался замахнуться на соседа – рука сама развернулась и ударила его самого по лицу. С каждым днём становилось страшнее: ноги отнимались, язык заплетался, а по ночам он орал, что кто-то невидимый душит его.
Месяц мучился. В конце концов, приполз к бабе Дуне на четвереньках, плача, как ребёнок:
"Сними, матушка, проклятие! Не вынесу больше!"
Дуня долго смотрела на него, потом вынесла чёрный горшок с какой-то зловонной жижей:
"Пей. И клятву дай – больше руки на жену не поднимешь. А коли нарушишь – совсем руки отсохнут, и будешь ты, как червь, по земле ползать."
Фёдор выпил, скривившись. Наутро смог встать на ноги. И что удивительно – с тех пор ни капли в рот не брал. Анну с Ванькой вернул, перед всей деревней на коленях у неё прощения просил. Говорят, даже в церковь стал ходить.
Но самое странное – каждую весну, когда появляется первая зелёная травка, Фёдор неизменно приходит к избе бабы Дуни. Ставит на крыльцо горшок с мёдом и трижды кланяется.
****
Зима в тот год выдалась лютая, такая, что даже старики не помнили подобных морозов. Река Гнилушка промёрзла до самого дна, и лёд на ней стонал, как живой. Именно в такую ночь, когда вьюга выла в печных трубах, а снег заметал дороги, баба Дуня покинула этот мир.
Три дня из её трубы шёл дым – соседи думали, старуха отогревается. На четвёртый день дым исчез, но странное чувство тревоги не пускало людей проверить, всё ли в порядке. Лишь когда деревенские ребятишки, катаясь с горки, заметили, что ставни в избе не закрыты на ночь, а на подоконнике сидит ворона и не улетает, мужики собрались идти.
Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло сушёными травами и чем-то ещё – сладковатым, мертвецким. В горнице было холодно, печь давно потухла. Баба Дуня сидела за столом, склонившись над раскрытой книгой в чёрном потрёпанном переплёте. Казалось, она просто уснула – руки её лежали на пожелтевших страницах, губы были сжаты, а на лице застыло выражение глубокой сосредоточенности.
Только когда подошёл ближе староста деревни, стало ясно – Дуня мертва. Но самое странное было в том, что тело её не закоченело от холода, а оставалось мягким, будто смерть наступила лишь минуту назад. А из раскрытой книги, когда её случайно задел рукав, выпал засушенный цветок – такой, каких в наших краях не водилось никогда.
Хоронили бабу Дуню в морозный полдень. Книгу положили в гроб – никто не осмелился даже прикоснуться к ней. Когда гроб опускали в могилу, внезапно поднялся ветер, хотя до этого стояла мёртвая тишина. Ветер подхватил снежную пыль, закружил её над могилой и вдруг резко утих, когда последняя горсть земли упала на крышку гроба.
***
С тех пор прошло много лет. Избушка за речкой стоит, но уже совсем обветшала – крыша провалилась, стены покосились. Только странное дело – окна почему-то остались целыми, хотя все соседние дома давно лишились стёкол. А по ночам иногда в окнах мелькает тусклый свет, будто кто-то ходит по избе с лучиной.
Особенно часто это видят в ночь на Ивана Купалу. Говорят, в эту ночь можно увидеть, как тень бабы Дуни выходит из избы и идёт к реке – собирать травы, которые только в эту ночь обретают особую силу. Но никто не решается проверить – правда ли это. Ведь если это действительно она – живым людям не место рядом с тайнами, которые унесла с собой в могилу старая колдунья...