Когда Лариса впервые вошла в их дом — длинный, пахнущий берёзовыми дровами и старым капроновым ковром, — она морщилась. Не нарочно, а просто так, непроизвольно. Как будто запах вешенки. Или мокрого подвала.
— Квартира у нас в городе маленькая, а тут хоть воздух, — сказала тогда Ольга Ивановна, гладя стопку полотенец.
— А у вас, кроме воздуха, и есть-то нечего, — тихо, почти смеясь, ответила Лариса, и тут же оглянулась на Игоря: мол, скажи, что я пошутила, скажи маме, пусть не обижается. Но Игорь в этот момент ковырял телефон, как всегда, когда что-то напряжённое. Или неинтересное.
А Ольга Ивановна стояла, прижав уголок простыни к груди. Не плакала. Только как-то сразу опустились плечи, и взгляд стал тонкий, будто сквозь неё кто-то глядел.
— Ну-ну, — тихо сказала она. — Не едим, значит. Воздухом живём.
Потом долго мыла руки на кухне. Под краном — вода шла еле-еле, к зиме совсем ослабла. Смотрела в окно, где курицы по грязи.
"Я ей на свадьбу платок вышивала. Синими нитками. Зачем, спрашивается?"
Но вслух не сказала. Только собаку свою, Тумана, почесала за ухом.
Молодые приехали зимой. В городе отключили отопление, и Лариса с Игорем, держа трёхлетнего сына в объятиях, приехали к бабке. Та и сказала: оставайтесь. Дома печка, тепло, яйца, мёд, картошка — всё своё.
— До весны.
— До весны, — кивнули.
А весна всё не наступала.
Лариса готовила по рецептам из интернета: авокадо, киноа, соевый соус. Ничего этого в селе не было. Ближайший супермаркет — в двадцати километрах. Снег с крыш ещё не сошёл, а Лариса уже смотрела билеты на поезд — вырваться бы отсюда. Её раздражали простыни с цветочками. Вода в чайнике. Курица, которая утром кудахчет прямо под окном. И особенно — взгляд свекрови. Такой тёплый, что, казалось, он обжигает.
— Вы здесь прям как на хуторе. Всё такое... деревенское, — говорила она Игорю, когда они укладывали сына спать.
— Так это деревня и есть. Что ты хотела? — говорил он.
— Я хотела, чтобы твоя мать не слушала за дверью.
Ольга Ивановна за дверью не стояла. Просто дом был старый, дерево слышало всё.
Сын заболел в начале марта. Сначала просто кашлял. Потом — горел, как самовар. Врач в районной поликлинике посмотрел и сказал: "Пневмония". Выписал лекарства, которых не было в сельской аптеке. Погода — пурга. Свет — мигал. Телефон — "Сети нет".
— Я сама съезжу, — сказала Ольга Ивановна.
— Да вы что, дорога же переметена! — закричала Лариса.
— А что ж делать? Сидеть и смотреть, как дитё сгорает?
И надела свои старые валенки, пальто ещё с Игоревского детства, шарф с бахромой. Собака Туман тянула к воротам, как будто знала, что хозяйку надо довести.
— Вы хоть дайте денег, — сказала она.
— У меня на карте, — пробормотала Лариса.
— А в аптеке карты не берут.
— Тогда... подождите, может, Игорь...
Но Игорь всё спал. Как будто не слышал, как у сына дыхание свистит. Как будто не чувствовал, как дом сжимается, сужается, становится грудой старых досок.
Ольга Ивановна вышла. За ней след — ровная цепочка в снегу. Потом и следа не стало.
Пять часов её не было. Шесть.
На седьмом часу пришла. Вся в снегу, как в муке. На плечах — тряпичный рюкзак. Там шуршали коробки и пузырьки.
— Успела, — выдохнула.
Туман шёл сзади, хромая.
— Надо кашу сварить. Не ел ведь, бедненький, весь день.
На кухне Лариса сидела, курила, впервые за год. Руки дрожали. Она хотела сказать "спасибо", но губы не сложились.
— Давайте я…
— Ты сиди. Я справлюсь.
Варила похлёбку: вода, пара картофелин, сушёный лук. Ни соли, ни специй. Только она над ней дышала — как мольба.
— У меня бабушка так делала, — шептала. — Говорила: "Без соли, да с любовью — и заживёт". А я не верила. А теперь сама — верю.
Лариса стояла у дверного косяка и думала: вот что-то сдвинулось. В ней — сдвинулось. Как быт вывернулся. Как будто на дне старого комода вдруг нашли письмо.
"Я её унижала. Потому что не понимала".
Сын поправился. Медленно, но уверенно. Лариса каждое утро ощупывала ему лоб, гладя по волосам.
— У тебя теперь новая бабушка, — шептала. — Та, которую мы не замечали.
А Ольга Ивановна больше не спрашивала, сколько они пробудут. Ходила в хлев, стирала на руках, зашивала старые занавески. Когда Лариса приносила ей чай, она удивлялась:
— Ты чего?
— Просто... Спасибо.
Игорь только плечами пожимал.
— Слушай, ты как будто поменялась.
— Может быть.
— Мама говорит, ты ей даже помогла печь топить.
— Я и не такое теперь могу.
И улыбалась. Не теми губами, что раньше. А теми, что жили в сердце. Губами, которые прощают.
Весной, когда сошёл снег, Ольга Ивановна дала Ларисе старую банку с заваркой.
— На, у меня таких три. На всякий случай.
— Спасибо.
И добавила, как будто между прочим:
— Ты ведь сначала сказала — у нас и есть-то нечего. А теперь вот как-то всё нашлось, правда?
Лариса замялась.
— Я была дурой.
— Нет. Просто чужой.
— А теперь?
— А теперь — родная.
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.