Я уже как две недели живу с Максимычем в его домишке в тайге. Жизнь здесь течёт медленно и размеренно, словно и не торопится никуда. Время стало вязким и густым, как мёд, оставленный на солнце. Оно тянется от рассвета до заката, и все дела, которые мы делаем, повторяются день за днём, простые и понятные.
Домик у Максимыча стоит в густом окружении вековых кедров, елей и пихт. Стволы деревьев здесь высокие, крепкие, мшистые у основания. Ветви склоняются тяжёлые, будто им нести тяжесть мира до конца времён. Тайга шумит вокруг непрерывно — днём шелестит молодым березняком, ночью шепчется тяжёлыми кронами хвойника. Иногда кажется, что и сам дом дышит в такт лесу, чуть поскрипывая брёвнами стен, глухо шевелясь на полуночных ветрах.
Первые дни после аварии были самыми тяжёлыми. Тело ломило, кожа чесалась на местах затягивающихся ран. Голова кружилась от слабости, и вся еда, что Максимыч приносил, казалась безвкусной и пресной в тон настроению. Но постепенно организм приспособился, раны поджили, и теперь от ран остались только шрамы — память о том, что жизнь пошла по другому руслу, более тихому и глубокому.
Максимыч оказался человеком суровым, но честным. Он немногословен, и лишь временами, в моменты особого расположения духа, начинает травить свои байки. А баек у него за столько лет в тайге набралось немало. Особенно любит он рассказывать про медведя-людоеда, который якобы каждую осень выходит из леса и забирает у деревни по одному человеку.
— Вот ты смеёшься, — ворчит он, глядя, как я ухмыляюсь над его историями. — А старики говорили, что у каждого села своя беда живёт. Одних мор топит, других засуха губит, а тут — медведь проклятый. Здоровущий, как трактор, а глаза у него жёлтые, горят во тьме, как фонари.
— А чего ж тогда он к тебе не ходит, Максимыч? — улыбаюсь я. — Чего тебя стороной обходит?
— А я ему не по зубам. Мясо старое, жёсткое, — ворчит он, и борода у него смешно топорщится, когда он обиженно отворачивается.
Домик, в котором мы теперь живём вдвоём, оказался крепким, но старым и требовал постоянного ремонта. Днём мы то и дело что-нибудь чиним. Максимыч даёт указания, а я исполняю, как могу. Иногда, правда, получается плохо, и тогда я получаю свою порцию ругани.
Как-то мы латали крышу. Брёвна верхние совсем рассохлись, и нам пришлось накладывать на них широкие деревянные скобы, сколоченные из досок. Он подавал снизу скобы, а я, стоя на лестнице и покачиваясь на ней, приколачивал их тяжёлым молотком.
— Ты там крепче держи, — бурчал он снизу, удерживая лестницу. — Уронишь — и пропал я, придётся тебе в лес одному уходить.
И как нарочно, именно в тот момент, когда он это произнёс, скоба соскользнула у меня из рук и упала вниз, на землю, зацепив краем сапог Максимыча. Он громко выругался, чуть не потерял равновесие и едва не грохнулся на землю.
— Эх ты, олух царя небесного! — орал он, прыгая на одной ноге и тряся седыми космами бороды. — Руки-то у тебя откуда растут? С такого места разве что огурцы солить, да и то сомнительно!
Я стоял рядом, виновато опустив голову и стараясь не улыбаться, пока он ворчал и хромал вокруг лестницы, разминая ушибленную ногу.
— Вот скажи мне, откуда только таких, как ты, тайга к нам носит? Что не мужик — то беда на ножках, — продолжал он брюзжать, но злоба его была совсем не злобой, а скорее раздражённым ворчанием, которое он считал своей обязанностью.
После работы мы обычно ужинаем. Максимыч готовит просто, без всяких там изысков, которые, как он считает, «только желудок портят и мужикам мозги засоряют». Мы едим тушёную картошку с мясом, иногда уху из хариуса или сига, которого он ловит в тихой речке неподалёку. Я постепенно привык к этой нехитрой пище, и вкус её стал казаться мне самым правильным и натуральным на свете.
Вечерами мы долго сидим у костра. Максимыч курит самокрутки, молча смотрит в огонь и будто что-то вспоминает. Лицо его в такие моменты выглядит усталым, а глаза под густыми седыми бровями тускнеют, словно видят что-то, давно ушедшее в прошлое.
— Слушай, Максимыч, — решаюсь я спросить однажды, когда тишина становится уже слишком давящей. — Ты ведь в тайге столько лет живёшь, неужели не скучаешь по людям?
Он медленно затягивается самокруткой, выпускает дым и долго смотрит в пламя, прежде чем ответить.
— Люди, парень, бывают разные. Вот тайга, она хоть и суровая, но понятная. Она или принимает тебя, или выдавливает наружу. А человек — он ведь коварный. Сегодня улыбается, завтра в спину нож сунет и сам же плакать над тобой будет. Нет, парень, я лучше уж с деревьями говорить буду. Они, по крайней мере, не предают.
Я молчу, киваю, глядя на медленно гаснущий костёр. Максимыч тушит окурок о край пенька и неожиданно спрашивает:
— А ты чего решил, будешь уходить обратно? В деревню свою?
— Нет, Максимыч. Куда мне уходить? Там уже никого нет у меня.
— Никого? — прищуривается он, наклоняясь ко мне ближе. — Совсем никого?
— Совсем, — тихо отвечаю я. — Всех потерял. Теперь только и осталось — с тобой да лесом жить.
— Что ж, — вздыхает он, — судьба, видать, сама тебя сюда привела. Значит, живи. Только не балуйся и руки свои держи как следует, чтоб мне на голову чего-нибудь опять не уронил.
— Не уроню, Максимыч, не уроню, — улыбаюсь я, глядя, как огонь медленно угасает, превращаясь в красные угли, покрытые тонкой серебристой корочкой пепла.
Когда ночь наконец забирает лес в свои владения, мы ложимся спать. В доме Максимыча тепло и сухо. В комнате стоит грубая печь из серого камня, у стены деревянные нары, застеленные меховыми шкурами. Я быстро засыпаю под ровное дыхание Максимыча и треск дров, постепенно превращающихся в жаркие угли.
Сны мои здесь стали спокойными, без тех кошмаров, что преследовали меня раньше. Лес будто укрыл меня от той жизни, что осталась далеко за его пределами. Теперь впереди только тишина тайги, простые дела и медленный бег времени, которое больше не пугает меня своей неумолимостью. Здесь я чувствую, что снова учусь жить. И пока тайга принимает меня, я не хочу думать ни о чём другом.
******************
Я проснулся от жутких воплей. Звуки, дикие и рваные, разрезали ночную тишь. По привычке рука потянулась к боку, но там уже давно не было оружия. Тело, тяжёлое после сна, поднималось неохотно, словно сон всё ещё держал меня за плечи, стараясь не отпускать. Я встал, шатаясь, на деревянный пол и, упираясь рукой в стену, медленно двинулся к двери. На ноги нацепил только старые сапоги. Сквозь зазоры в стенах дома слышался уже не просто вой, а рев, полный животного страха и боли. Первой мыслью было: медведь, тот самый медведь-людоед, о котором часто говорил Максимыч.
Но едва я открыл тяжёлую деревянную дверь и вышел на крыльцо, как моё сознание мигом прояснилось, сбросив сон, словно мокрую тряпку.
Передо мной открылась жуткая, совершенно безумная картина. Прямо посреди двора, залитого тусклым светом луны, стоял Максимыч. Великан в своих меховых штанах и растянутой телогрейке, двухметровый старик с густой седой бородой, которая сейчас казалась почти чёрной от темноты, нависавшей над тайгой. В руках его был колун — старый, массивный топор с тяжёлым, чуть ржавым лезвием, который обычно стоял у поленницы. Лезвие его тускло поблёскивало от крови, капающей на землю тяжёлыми, вязкими каплями. Рядом на земле, неестественно вывернув руки и ноги, лежали два тела. Один из мужиков, судя по всему, пытался прикрыть грудь рукой, но огромный колун проломил и кости, и рёбра, глубоко войдя в тело. Второй же и вовсе лежал лицом вниз, и только обломки черепа, темнеющие в лунном свете, говорили, что ему уже не подняться.
Но всё моё внимание приковал третий. Он был жив. Мужик в сером костюме, который я сразу узнал — сером, грязном, с эмблемой, до боли знакомой мне ещё по ферме. Он, перепачканный землёй и кровью, стоял метрах в пяти от Максимыча, трясущимися руками пытаясь подцепить рожок с патронами к короткому автомату АКСУ. Глаза его бегали по лицу старика, наполненные животной паникой и злобой одновременно.
— Давай, падла! — рыкнул Максимыч, шагнув к нему. — Заряжай да стреляй, ежели успеешь!
Но культист уже опоздал. Топор в руках Максимыча блеснул, описал в воздухе дугу и тяжело обрушился на плечо мужика, проломив кость с таким мерзким и громким треском, что меня передёрнуло. Тот закричал так, будто из него выпустили весь воздух и боль сразу, разом. Автомат вылетел из его рук, упав в траву, и он зашатался, едва не рухнув следом.
Максимыч тут же схватил его за шиворот и потащил к крыльцу, словно волоча за собой мешок картошки. Культист, потерявший всякую силу, корчился и извивался, цепляясь руками за землю и траву, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы остановить эту страшную волочильню. Но огромная сила, что скрывалась в старике, не оставляла ему ни малейшего шанса.
Подтащив несчастного прямо к ступенькам крыльца, Максимыч схватил его за выступающую из плоти обломанную кость ключицы и дёрнул на себя так резко, что тот взвыл, закатив глаза.
— Говори, падаль поганая! — голос Максимыча гремел, будто лесное эхо. — По что вы ночью сюда приперлись, а?!
Мужик дёргался и извивался, лицо его было мокрым от слёз и пота, а губы сводило в судороге боли. Но через силу, через эту бесчеловечную агонию, он вдруг заулыбался, почти безумно, словно мучения доставляли ему извращённое удовольствие.
— Вы! — он заорал хрипло, дрожа всем телом, — вы оба не ведаете его замыслов! Истинный бог велик! Вскоре он откроет вам правду, и всему селу, а потом и город, и вся страна узреет мощь его! Славься лик его благословенный чёрным монолитом! Славься монолит, что в руках его держимый!
Максимыч, казалось, опешил на секунду от такой речи. Я стоял, и только теперь осознал, что кулаки мои сжаты до боли в костяшках. Максимыч, справившись с секундным замешательством, тряхнул культиста, словно грязную тряпку, и прошипел зло и сдавленно:
— Что ты несёшь, окоянный?! Говори лучше, чего вы тут вынюхиваете каждую ночь!
Культист, глаза которого горели безумным фанатичным огнём, внезапно вскинул руку и, едва удерживая её прямо, ткнул пальцем, покрытым кровью, прямо в меня.
— Ты! Ты стал раздором в планах его! Тебя он хочет видеть живым у ног своих! Славься лик его, славься монолит! Скоро ты увидишь истину, неверный!
Максимыч слушал его слова с нарастающим раздражением. Лицо старика напряглось, густые брови нахмурились. И когда культист снова открыл рот, чтобы продолжить свой безумный монолог, терпение Максимыча кончилось. Мощный, тяжёлый сапог ударил мужика прямо в лицо, с хрустом ломая переносицу и челюсть, и безумные речи оборвались коротким стоном. Культист обмяк на земле и больше не двигался.
Максимыч выпрямился, тяжело дыша. Он отвернулся, с отвращением сплюнул в сторону и отшвырнул тяжёлый колун подальше, будто тот вдруг стал ему отвратителен.
— Вот тебе и культисты. И их слово — не ходить на мою землю, — сказал он хрипло, с трудом переводя дыхание. — Чертовы сатанисты…
Он повернулся ко мне, лицо его было тяжёлым и усталым.
— Кончилась наша спокойная жизнь, — произнёс он тихо, будто говоря это скорее себе, чем мне.
Я смотрел на тела, лежащие в тусклом свете луны. Больше я не удивлялся смерти, но теперь с полной ясностью осознал одно: нас просто так не оставят. Эти люди, эти монстры из людоедской фермы, пришли сюда не случайно. И они будут приходить снова, пока не добьются своего.
Ночь стояла холодная и тёмная. Ветер тихо шумел в вершинах деревьев, и только кровь, медленно капающая с колуна на землю, отсчитывала время до того, как мы снова станем добычей в этой бесконечной, мрачной игре на выживание.
*****************************
Раннее утро ложилось на тайгу густой, холодной росой. Воздух был напитан запахом хвои, свежей, чуть влажной земли и тонкой дымкой, едва заметной между стволами древних кедров и елей. Птицы, не подозревая о ночном побоище, звонко пели, словно это был самый обычный, ничем не примечательный рассвет. Солнце только-только начало пробиваться сквозь плотные ветви, бросая узкие светлые полосы на бурый ковёр из мха, опавшей хвои и прошлогодних листьев.
Мы с Максимычем стояли рядом с глубоким оврагом, прикрывая свежевырытую землю ветками и лапником. Три неглубокие ямы, расположенные у трёх старых, изогнутых сосен, надёжно скрывали тела ночных гостей. Лопата с тупым звоном вошла в землю, когда Максимыч утрамбовал последний кусок дерна сапогом. Он выпрямился, хрустнул костями в пояснице и хмуро оглядел дело рук своих.
— Вот и вся длюга, — пробормотал он, тяжело вздыхая и сплёвывая в сторону. — Лежите теперь, горемычные, в земле сырой. Авось не скоро сыщут вас сородичи ваши проклятые.
Он крякнул, поправил меховую шапку и, достав из её глубины потрёпанную кисетку, неспешно начал сворачивать очередную самокрутку. Я стоял рядом, молча наблюдая за ним, прислушиваясь к звукам тайги и мыслям, ворочавшимся в голове, как медведь в берлоге. После всего случившегося эта привычная для меня тишина казалась тревожной и напряжённой. Нервы были натянуты, словно старые струны, готовые порваться в любую секунду.
— Ты вот что, парень, — Максимыч закурил, пуская густой клуб табачного дыма, — слушай мою теорему. Тут как ни крути, а спасение утопающих, как говорится, дело рук самих утопающих. Помощи нам ждать неоткуда. Это и ёжику понятно.
Он замолчал, чуть прищурившись и внимательно всматриваясь куда-то сквозь деревья. В лесу кружила мошка, пытаясь уйти от атаки огромной, почти с палец величиной, стрекозы, которая летала в тёплом воздухе, делая резкие выпады то вверх, то вниз.
Я, чувствуя напряжение момента, решил подстегнуть разговор:
— Бать, ты уж говори, если мысль какая есть. Потому как я кроме побега ничего в голову не возьму. Да и побег мой какой-то пустой — куда бежать-то? Они нас повсюду сыщут.
Максимыч помолчал ещё минуту-другую, задумчиво пуская клубы дыма. Глаза его, глубоко посаженные под седыми бровями, смотрели тяжело, словно он не видел перед собой ничего, кроме какой-то известной лишь ему картины.
— Понимаешь, какая штука, — начал он наконец медленно, будто продумывая каждое слово. — Вот пещера эта, куда они таскаются. Это же не просто так. Я давно приметил, ещё прошлой осенью, как к ней машины ездили. Груз тяжёлый возили, мясо какое-то... — он понизил голос, пристально глянув на меня, — только ведь я нутром чуял — мясо-то не звериное вовсе. Человечиной несло от него.
Он помолчал, давая сказанному повиснуть в воздухе. Я почувствовал, как холодный комок начинает сжиматься у меня в груди, но перебивать не стал.
— А потом ты сам мне про ферму рассказал, — продолжал Максимыч. — Там у вас людей режут и в морозилки прячут. Но вот что мне подумалось: если на ферме их дело, зачем тогда сюда таскать? Значит, ферма их — это просто прикрытие, али место сбора. А само зло, самый главный их идол или бог их поганый — он как раз в этой пещере и сидит.
Максимыч закурил ещё одну самокрутку, и я тоже, чувствуя, что руки у меня начинают подрагивать, принялся за сигарету. Дым крепкий, горьковатый, тут же наполнил лёгкие и прояснил голову.
— И что ты предлагаешь, бать? Лезть в эту пещеру? В логово к этим тварям? — спросил я, выдыхая густой дым и глядя ему прямо в глаза.
Максимыч кивнул.
— Именно так, парень. Того они никак не ожидают. Они ведь привыкли всех пугать, давить. Никто против них не вставал. А мы с тобой тихо придём — и жахнем их по логову, где они совсем не ждут гостей. Сделаем всё тихо, по-охотничьи. Бахнем раз-другой, если там нечисть какая водится, и — ноги в руки.
Я нахмурился, не сразу соглашаясь с такой мыслью:
— То есть побежим мы всё-таки? После того, как устроим им там побоище?
Максимыч криво усмехнулся и сплюнул щепотку табака, прилипшего к губе.
— Да не побежим, парень, а редислоцируемся, как это по-военному говорится. Отступим, стало быть, на заранее подготовленные позиции. Тут неподалёку, через лес и болото, есть у меня старый знакомый егерь. Человек надёжный, испытанный. Он нам машину даст. Оттуда и двинем подальше от всей этой чертовщины.
Я внимательно слушал его слова, пытаясь представить, как мы будем пробираться через болота и чащу к неизвестному мне человеку, и спросил осторожно:
— А куда ж потом, бать? Просто в бега подадимся?
— Не совсем так, — он покачал головой, — есть у меня мыслишка одна. На севере, глубоко в тайге, есть люди особые. Их никто не трогает, и они никого не трогают. Если сумеем добраться до них, сможем попросить помощи. Они хоть и странные, но праведные. Только дорога к ним непростая, лютые там места, да и сами они не всех к себе пускают.
Он снова сплюнул, и глаза его стали вдруг печальны, словно он вспомнил что-то давно забытое и болезненное.
— Только иного выхода я не вижу, — продолжил он глухо. — Сидеть ждать, пока нас ночью сожгут или голову снимут, я не намерен. Бежать тоже бесконечно нельзя. Тут только в ответ ударить и уходить надо. Быстро и наверняка.
Я посмотрел в его старое, потрёпанное жизнью лицо, в глубокие складки морщин и упрямо сжатые губы, и понял, что этот человек уже всё для себя решил. Максимыч не собирался ждать смерти на своём пороге.
— Ну что ж, бать, — сказал я после долгой паузы. — Коль другого варианта нет, значит, так и сделаем. В твоих руках я, как хочешь крути.
— Вот и славно, — тихо ответил Максимыч, кивая куда-то вдаль, будто уже видел там, за горизонтом леса, наше будущее. — Теперь пошли в дом. Надо собрать патроны, еду и вещи. Вечером тронемся. До ночи надо дойти до пещеры. А там уж как тайга да судьба распорядятся.
Он хлопнул меня по плечу тяжёлой рукой, и мы медленно двинулись обратно к дому, в молчании слушая шум ветвей и тихий гул просыпающегося леса, который ещё не знал, что скоро над ним пронесётся буря, способная изменить нашу жизнь навсегда.
**********************
Мы выдвинулись вечером. Тайга в это время суток становится молчаливой и насторожённой, будто что-то знает, чего не ведомо человеку. Когда мы уже отходили от дома, Максимыч обернулся. Его фигура застыла на мгновение перед знакомыми стенами, потрёпанными временем и тайгой. Он молча смотрел на дом, на его низкую крышу, потемневшие от дождей стены и крыльцо, где мы недавно разговаривали. Взгляд его был тяжёлым и полным тихой тоски, а потом он коротко, едва заметно махнул рукой — не мне, а своему жилищу, словно прощаясь с добрым старым другом, который оставался в прошлом навсегда.
Мы шли через тайгу без фонаря, ориентируясь только на тусклое сияние луны, пробивающееся сквозь ветви деревьев. Лес был густой и непроглядный, а Максимыч двигался спокойно и уверенно, словно видел в темноте, будто это был его привычный мир. Я шёл следом, стараясь не отставать, ступая осторожно, ощупью, за каждым шагом прислушиваясь к звукам ночного леса.
Пару раз за наш путь мы слышали хруст веток и отчаянное ломание кустов в стороне, но Максимыч каждый раз лишь тихо бросал через плечо:
— Кабан, видать, почуял нас и ломится в страхе. Больше боится он нас, чем мы его.
Через пару часов мы вышли на узкую, укатанную колёсами дорогу, идущую через тёмные заросли ельника. По обочинам стояли высокие стройные деревья, похожие в свете луны на часовых, молчаливых и незыблемых. Свернув по этой дороге, вскоре мы добрались до широкой, тихо текущей реки. Лунный свет отражался от гладкой поверхности воды, серебряными искрами дробясь на мелкие вспышки. По ту сторону, на другом берегу, темнели скалы, в одной из которых виднелся свет — тусклый, неровный, словно кто-то жёг там керосиновую лампу.
Максимыч остановился и поднял руку, указав пальцем вперёд.
— Вот оно, место их гиблое. Видишь, вон там пещера? А правее, где свет мигает, сторожевой пост у них стоит. Двое караулят вход, — тихо пояснил он, внимательно всматриваясь в даль.
Я присмотрелся. Действительно, возле входа в пещеру едва угадывались силуэты людей. Пламя лампы выхватывало на секунду их фигуры, одетые в серые комбинезоны. Сердце моё заныло, предчувствуя нехорошее, но назад пути не было.
Максимыч задумчиво почесал затылок и продолжил:
— План у меня простой, парень. Мы сейчас зайдём левее, вон на ту возвышенность. Оттуда обзор хороший. И из АКСУ гасим охрану. Быстро, чётко. И как только они запаникуют, мы с тобой уходим через лес к болоту. Пока они тут сообразят, что да как, мы уже будем далеко.
Я кивнул молча, соглашаясь с ним. Других вариантов действительно не было.
Мы тихо прошли по берегу реки и вскоре забрались на небольшую возвышенность, поросшую мелким кустарником и густой травой. Отсюда был прекрасный обзор на вход в пещеру и пост охраны. Я залёг рядом с Максимычем, стараясь слиться с землёй. Сердце в груди билось быстро и тяжело, отдаваясь глухим стуком в висках.
Вдруг справа замелькал свет. Мы с дедом одновременно повернули головы. Из-за деревьев, по укатанной дороге, вынырнули лучи автомобильных фар, разгоняя ночную мглу. Через минуту к входу в пещеру подъехал старый «Урал» — тяжёлая, громоздкая машина с военными номерами, покрытыми толстым слоем грязи. Кабина покачнулась на ухабах, фары осветили лица двух охранников у входа, и водитель, выйдя из машины, подошёл к ним и стал что-то оживлённо обсуждать.
— Вот ведь гады! — вдруг тихо проговорил Максимыч, приглядываясь. — Ты смотри-ка на них. Разодеты прям как немчура в сорок третьем, чтоб их...
Дед сплюнул и снова внимательно прищурился. Мы стали готовиться к стрельбе. Я проверил АКСУ, пальцы слегка дрожали, сжимая металл автомата. Патроны были на месте. Максимыч молча кивнул, и мы замерли в ожидании, наблюдая за охранниками, столпившимися около машины.
В этот момент из пещеры вышли ещё люди, судя по всему, намереваясь помочь разгрузить грузовик. Максимыч больше ждать не стал.
— Давай, парень, начинаем! — скомандовал он и нажал на спусковой крючок. Стрельба резко прорвала ночную тишину, автомат трясся в руках, выбрасывая стреляные гильзы и огненные вспышки. Я последовал его примеру, выпустив все три рожка, что были у меня с собой. Пули рвали воздух, впечатывались в тела, в машину, в землю, вызывая панику и хаос внизу.
Трое охранников повалились замертво, остальные метнулись в стороны, двое успели спрятаться за машину. Наступила тишина, оглушительная и тяжёлая. Патроны у нас кончились. Максимыч с досадой бросил опустевший автомат на землю и, достав из-за пояса тяжёлый колун, прижал его к груди.
— Бать, погнали отсюда, сейчас тут шуму будет... — зашипел я, но осёкся, не увидев рядом старика. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило.
Я осторожно выглянул из-за нашего укрытия вниз и с ужасом увидел, как Максимыч, огромный и неуклюжий на первый взгляд, уже несётся по склону прямо к грузовику. Урал взревел, водитель лихорадочно пытался сдать назад, подальше от входа в пещеру. Но дед с разбегу, словно огромный лесной зверь, ухватился за подножку и, распахнув дверь кабины, стал яростно бить топором того, кто сидел за рулём.
Водитель, отбиваясь и крича от ужаса, отчаянно пытался защититься, но силы были слишком неравны. Топор в руках старика был не просто оружием, а орудием справедливости, тяжёлым и неумолимым. Машина дёргалась на месте, потом замерла, скатываясь колесом в канаву. Крики стихли. Я стоял, не зная, что делать дальше, с ужасом осознавая, что теперь пути назад у нас точно не будет.
Максимыч наконец вылез из кабины, забросил топор внутрь, сплюнул кровь и вытер лицо рукавом. Пока те кто были у пещеры разбежались за подмогой. Я уже спускался ближе к Максимычу по склону.
— Ну что, парень, — глухо произнёс он, глядя на меня снизу вверх, — теперь только вперёд. Назад дороги уже нет. Валим отсюда, пока они там очухаться не успели.
Я кивнул, чувствуя, как ноги сами несут меня в кабину. Сердце молотило в груди, в ушах стоял звон, а в голове была одна единственная мысль — бежать, и бежать как можно дальше, чтобы вырваться из этого кошмара, который только начинал раскручиваться с новой силой.
Позади осталась тихая тайга, а впереди лежал тёмный путь через болото к неизвестности, полной смертельной опасности и неизвестного исхода. Но выбора у нас больше не было.
*****************************
Мы сели в «Урал», едва переводя дыхание. В кабине пахло машинным маслом, кровью и сыростью болотных трав, пропитавших обувь и одежду. Максимыч с тяжёлым вздохом уселся рядом, грузно осел на жёсткое сиденье, коротко кивнул и махнул рукой, мол, давай, парень, жми, не медли.
Я схватился за руль, оглядел приборную панель, которая выглядела непривычно громоздкой и угловатой, совсем не такой, как на гражданских машинах. Это был тяжёлый военный «Урал», машина грубая, мощная, и обращаться с ней нужно было жёстко и уверенно. Я вспомнил, как в армии видел, как водители стартуют на этих грузовиках. Первая передача короткая и тугая, сцепление жёсткое. Врубил первую, и нога моя тяжело, резко отпустила сцепление. Машина дёрнулась, сотряслась всем кузовом, но мощный двигатель взревел, словно разъярённый медведь, и понёс нас вперёд.
Огромные колёса вгрызлись в мягкий грунт, перемалывая песок и густую болотную грязь. Из-под колёс веером вырывалась тёмная жижа, смешанная с клочьями травы, кувшинок и камышей, хлеставшая по бортам и стёклам грузовика. Грохот стоял оглушительный, в кабине звенело, вибрировало всё вокруг. Голос Максимыча был едва слышен, и он почти кричал, перекрикивая мотор:
— Правей бери, парень! Правей! Вон туда, за молодняк, видишь? Там дорога старая!
Я не видел ничего, только тёмные силуэты деревьев и мутный свет фар, вырывающих из темноты клочья тумана и ветви елей. Доверял только указаниям старика, потому что он видел здесь всё даже с закрытыми глазами.
Мы врезались в заросли молодого ельника, ветви трещали и ломались под натиском тяжёлой машины, словно сухие хворостины. Пахнуло еловой смолой, свежей древесиной, перебивая запах моторного масла и бензина. Я до боли сжимал руль, стараясь удерживать направление, а машина продолжала бешеный бег по непроходимым дебрям.
Проехали участок сгоревшего подлеска, где стволы почернели и стояли, будто мёртвые, вытянув к небу свои обгорелые сучья. Это был мрачный пейзаж, страшный и отчаянный в своём одиночестве. Здесь колёса стали глубже вязнуть в земле, и «Урал» с натугой, надрывно рыча мотором, продолжал пробиваться вперёд, не сдаваясь.
Но вот спустя час езды впереди резко раздался всплеск, и грузовик сразу погрузился по самую раму в густую, вязкую трясину болотной жижи. Я резко выжал газ, но машина только глубже ушла в воду, застряв носом, словно огромный, упрямый зверь, угодивший в охотничью яму. Колёса с ужасным хлюпаньем вертелись на месте, разбрасывая мутную грязь по сторонам.
— Всё, приехали! — крикнул Максимыч, открывая дверь. — Выходи, парень, быстро! Тут оставаться нельзя!
Мы с трудом выбрались из кабины, соскочили прямо в холодную, чавкающую грязь, которая тут же заполнила сапоги. С огромным трудом, задыхаясь, ухватившись за густой, высокий камыш, мы стали выбираться на ближайшую сухую кочку, которая едва выступала над болотом. Грязь и болотная вода затекали под одежду, и каждый шаг давался с неимоверным трудом.
Наконец мы взобрались на эту маленькую клочок твёрдой земли и оглянулись назад. В свете луны «Урал» выглядел зловещей громадой, наполовину погружённой в трясину. Нос машины полностью ушёл под воду, а задняя часть кузова приподнялась, наклонившись под странным углом. И тут, на наших глазах, створки кузова, поддавшись тяжести, распахнулись. Из него, словно чудовищные мешки, вывалились на мокрый берег несколько человеческих тел.
Я оцепенел, глядя на эту страшную картину. Максимыч перекрестился двумя перстами, пробормотав едва слышно:
— Господи помилуй, сатанинское отродье ведь...
Тела, тяжёлые и безжизненные, вяло расползались по болотной жиже. Одно из них, перевернувшись лицом вверх, уставилось пустыми глазами прямо в лунное небо. Бледное лицо, оскаленный рот — зрелище настолько жуткое, что меня чуть не стошнило. Руки мои задрожали, и я отвернулся, не в силах больше смотреть на это.
Максимыч тяжело вздохнул и сказал, не глядя на меня:
— Видишь, парень, не врал я тебе. Вот они, дела их поганые.
Он снова перекрестился, и я впервые обратил внимание, что крестится он двумя перстами, по-староверски, быстро и коротко, словно исполняя давнюю привычку, впитанную ещё с детства.
Мы стояли несколько минут в тяжёлой, липкой тишине, среди болотных трав и камышей, прислушиваясь к редким звукам ночного леса. Шум мотора стих, и вокруг снова воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь редкими плесками воды и отдалёнными криками ночных птиц.
— Нам тут нельзя оставаться, — хрипло произнёс Максимыч. — Скоро они нас хватятся, искать будут. Надо двигать дальше, пока не поздно.
— Куда же теперь, бать? — спросил я, чувствуя, как усталость и холод сковывают тело.
— К егерю моему. Он неподалёку отсюда живёт. Поможет он нам, должен помочь.
Мы начали медленно двигаться дальше, выбираясь из болотного марева, цепляясь за сухие ветки и кочки, стараясь не оглядываться назад на зловещий силуэт утонувшего грузовика.
С каждым шагом мы уходили всё глубже в тёмные, незнакомые дебри, и я снова поймал себя на мысли, что мир наш перевернулся навсегда. То, что раньше казалось невозможным и диким, теперь стало страшной реальностью. Чувство опасности витало вокруг, оно было в шелесте травы, в шёпоте деревьев, в ночном дыхании тайги.
Максимыч шагал рядом, молча и уверенно, словно знал каждую кочку и каждое дерево. Он не оглядывался, только иногда что-то негромко бурчал себе под нос, словно стараясь успокоить себя и отогнать тяжёлые мысли.
— Долго ещё идти-то? — спросил я, чувствуя, как усталость постепенно одолевает меня.
— Ещё немного, парень, скоро дойдём, — тихо ответил Максимыч, не замедляя шага.
Я шёл следом, доверяясь его интуиции и опыту. Вокруг стояла глубокая ночь, но лес уже казался мне живым существом, огромным и мрачным, способным защитить или погубить нас в любой момент. С каждой минутой страх постепенно уходил, уступая место холодной решимости и отчаянной надежде на то, что мы ещё не обречены.
***************************************
Дом егеря находился в самой глухой части лесной чащи. Даже не дом, а охотничья сторожка — маленькая, сложенная из толстых брёвен избушка, присевшая в землю так глубоко, будто её вдавили могучие руки лесных великанов. Крыша, покрытая старым, потрескавшимся рубероидом, скрывалась под слоями мха и веток, упавших с высоких сосен и елей, и казалась сросшейся с окружающим лесом. Узкие окна сторожки глядели наружу осторожно и чуть угрюмо, точно глаза старого, умудрённого жизнью зверя, привыкшего к уединению и настороженно относящегося к любому незнакомцу, оказавшемуся рядом.
Когда мы приблизились к домику, я заметил, что территория вокруг него была аккуратно расчищена. Никакого мусора, никакой лишней растительности, словно хозяин старался держать всё под постоянным контролем, чтобы видеть любое движение, каждый посторонний звук, что мог нарушить привычное спокойствие этого места.
Максимыч подошёл к двери, толкнул её тяжёлым кулаком, и дверь тут же с глухим скрипом отворилась. Из глубины избушки потянуло теплом и запахом горящих дров, чуть терпким ароматом сушёных грибов, развешанных пучками по стенам, и крепким запахом старого табака.
— Эй, Сидорыч! Принимай гостей, коль не спишь! — прогремел дед, заходя внутрь и оглядываясь.
Из глубины помещения донёсся шум шагов, и навстречу нам, с трудом выбираясь из-за массивного, грубо сделанного стола, появился невысокий, но плотный мужичок. Был он толстоват, с округлыми плечами и крупным животом, обтянутым старым, потёртым вязаным свитером. Голова его была совершенно лысая, блестящая от света керосиновой лампы, висевшей над столом. Мужичок протянул руку для приветствия, и я почувствовал, как толстые, сильные пальцы уверенно сжали мою ладонь.
— Сидорыч, — коротко представился он, пристально заглядывая мне в глаза.
Я так и не понял — имя это, кличка или фамилия, но спорить не стал, просто ответил крепким пожатием.
Максимыч хлопнул Сидорыча по плечу, что-то проворчав ему на ухо, и хозяин довольно хмыкнул. Мы уселись за тяжёлый деревянный стол, полированный сотнями локтей и ладоней, с вырезанными на поверхности едва различимыми надписями и крестиками. На столе стояли глиняные кружки с крепко заваренным чаем, сухари и банка домашнего варенья из клюквы. Всё было простое, но ухоженное и аккуратное, как у настоящего лесного хозяина.
Первые полчаса разговор шёл ни о чём. Мужики травили охотничьи байки, вспоминали былые времена, кто какую дичь добывал, и какая зверюга нынче пошла хитрая и осторожная. Сидорыч рассказывал, как недавно подстрелил матерого лося, который встал у него на пути и не хотел уходить в сторону. Максимыч слушал внимательно, кивая головой и время от времени вставляя свои комментарии, рассказывая про своего медведя-людоеда, который ему будто бы уже несколько лет покоя не даёт.
— Этот медведь, говорю тебе, Сидорыч, хитрее человека будет! — убеждал он приятеля, заправляя табак в самокрутку. — Иной раз думаешь, что вот оно, поймал его, а он как в воду канет — и след простыл!
— Ну ты, Максимыч, всегда у тебя то медведь хитрее, то волк злее. А может, просто стареешь ты, охотник, и зрение уже не то, а? — усмехнулся Сидорыч, затягиваясь крепким дымом.
Максимыч добродушно отмахнулся и усмехнулся в бороду, явно довольный подколкой старого приятеля.
Когда самокрутки были выкурены до середины, и дым тяжёлым туманом повис в помещении, разговор вдруг оборвался. Сидорыч посерьёзнел, наклонился вперёд и негромко произнёс, уже без шуток и улыбок:
— Знаю я, братцы, зачем вы ко мне пришли. Уж вся тайга только об этом и говорит. Беда у нас тут страшная завелась, сами знаете.
Максимыч напрягся, перестал улыбаться и посмотрел на приятеля внимательно, без всякого веселья и иронии.
— Вот и я думаю, Сидорыч, — заговорил он хрипло, медленно, тщательно подбирая слова. — Что делать-то с этим сатанинским отродьем? Твари эти людей губят почём зря, и остановить их некому. Мы вот с парнем, почитай, только-только ноги унесли. И не оставят они нас в покое, это уж точно.
Сидорыч кивнул, тяжело вздохнул, выпустив дым из ноздрей, словно старый бык на пастбище.
— Есть один человек, мужики, — проговорил он глухо, чуть наклоняясь к нам, как бы опасаясь, что кто-то услышит. — Я его специалистом называю. Знает он про эти дела много, и не только знает, но и дело своё умеет. Его сейчас весь лес сторонится, но кто его раз нашёл — тому он помогал. Сильно помогал.
— Что за специалист такой? — спросил я, нахмурившись.
Сидорыч внимательно посмотрел мне в глаза и сказал негромко, почти шёпотом:
— Он по всяким таким тёмным делам ходит. Монолит там этот проклятый, про который все шепчут, видел он его, говорят. Своими глазами видел. И уничтожить знает как, да не получается у него пока. Силы маловато, а может, веры настоящей не хватает. Но если кто и поможет вам, так только он.
— А где найти его можно? — спросил Максимыч, перебивая тишину.
— На озере он сидит сейчас, на заброшенной заимке староверов. Туда дорогу не каждый знает, а уж идти туда — себе дороже. Места там дурные, страшные. Говорят, даже птицы там не летают, зверьё сторонится, и трава растёт чернее ночи. Но он там живёт и никого не боится, — закончил Сидорыч, снова затягиваясь крепко и глубоко.
— Да что же делать-то, братцы, — произнёс Максимыч задумчиво, глядя куда-то в дальний угол сторожки, будто уже сейчас видел там путь, полный опасностей и тёмных загадок.
— А что делать? — отозвался Сидорыч, медленно поднимая на нас глаза. — Или идти к нему и надеяться, или ждать здесь, пока вас не сыщут эти твари проклятые. Только второй вариант, я вам скажу, — не выход. Лучше уж сгинуть в дороге, чем здесь ждать неминучего кошмара.
Мы сидели ещё долго, молча разглядывая стол, стены и огонь в лампе. Никому не хотелось говорить о том, что ждёт нас дальше. Но решение уже было принято — другого пути у нас просто не осталось.
Максимыч поднялся, тяжело крякнув, и протянул руку Сидорычу:
— Спасибо тебе, брат, за приют и за совет. Время дорого. Пойдём мы, пока ночь не кончилась.
Но Сидорыч вдруг поднял ладонь, останавливая нас на полуслове.
— Погодите, братцы. Голыми руками на такое дело идти негоже. Спускайтесь-ка за мной, покажу вам кое-что.
Сидорыч поднялся с табурета, и мы двинулись за ним к тёмному проёму в полу, скрытому грубо выструганной деревянной крышкой. Он подцепил её, откинул в сторону и зажёг старую керосиновую лампу, стоявшую на краю погреба. Пламя задрожало, высвечивая вниз ступени, ведущие куда-то в глубокую прохладу.
Мы осторожно спустились в погреб. Внизу пахло сыростью, прохладой земли и старым деревом, но не было ни малейшего признака беспорядка или небрежности. Всё было аккуратно разложено и ухожено. Свет керосинки выхватывал из темноты полки, на которых ровными рядами стояли оружие, патроны, а кое-где даже гильзы и запчасти, заботливо сложенные в отдельные коробки.
— Вот, братцы, глядите, — Сидорыч протянул руку к ближайшей полке. — Сама история тут у меня хранится.
И в самом деле, всё оружие было старое, ухоженное, словно с любовью и вниманием перебранное множество раз. Двустволки с потёртыми деревянными прикладами, одноствольные дробовики, длинные винтовки с тонкими стволами, которые Максимыч уважительно называл линейками. На каждой модели виднелись мелкие клейма, выгравированные много лет назад.
Я невольно протянул руку, осторожно касаясь прохладного металла ствола одной из двустволок. Сидорыч следил за мной внимательно и одобрительно кивнул:
— Выбирайте, братцы, всё рабочее. Оружие старое, ещё с царских времён, но надёжное. Ни разу не подводило.
Максимыч хмыкнул, осматривая коллекцию, словно находясь в музее, а потом указал на длинноствольную линейку с потемневшим от времени прикладом.
— Вот эту возьму. Знаю её, хорошая винтовка, бьёт далеко и точно.
— И патроны к ней найдём, — ответил Сидорыч, тут же вытаскивая коробку из-под полки.
Затем он повернулся ко мне и, прищурившись, протянул мне что-то, завёрнутое в тряпицу.
— А тебе, парень, револьвер возьми. Надёжный аппарат. — Сидорыч развернул ткань, и в полумраке блеснула сталь старого револьвера. Оружие выглядело мощно и тяжело, массивный ствол и деревянная рукоять, отполированная руками многих стрелков.
Я осторожно взял оружие в руки, почувствовав, как тяжесть его приятно ложится в ладонь, вызывая уверенность и спокойствие. В коробке рядом лежали патроны — крупные, тяжёлые, с блестящей латунью гильз.
Максимыч тоже взял себе боеприпасы, ловко и быстро забивая карманы патронташа, затем вскинул винтовку на плечо и повернулся к Сидорычу:
— Спасибо тебе, Сидорыч. Век не забудем.
— Не за что благодарить, братцы, — спокойно ответил егерь, поднимая керосинку, чтобы мы могли выйти наверх. — Сам знаешь, Максимыч, времена нынче лихие. Без оружия в тайге делать нечего. Берите и идите с Богом.
Мы поднялись наверх и снова оказались в тёплом свете лампы, что горела над столом. Сидорыч медленно перекрестился двумя перстами и добавил:
— Ну, теперь уж точно пора. В добрый путь вам. Дай Бог, всё получится.
Максимыч крепко пожал ему руку и кивнул, в глазах его промелькнула едва заметная грусть. Я тоже попрощался, пожав руку Сидорыча и поблагодарив его за гостеприимство и помощь. Егерь только кивнул и улыбнулся едва заметно, словно верил, что ещё увидит нас живыми.
Мы вышли из сторожки в холодную, пропитанную влагой ночь. Вокруг стоял густой мрак, лишь тусклая луна сквозь ветви деревьев освещала наш путь. Максимыч, уверенно вскинув винтовку на плечо, двинулся вперёд, и я последовал за ним, чувствуя в руке надёжную тяжесть старого револьвера.
*************
Мы шли через густую тайгу, ориентируясь по звёздам и почти незаметным лесным тропам, знакомым лишь Максимычу. Лес стал гуще и тяжелее, и вскоре мы уже шагали в полной темноте, продираясь сквозь густой кустарник и мокрые ветви.
Ночь стала длинной и тяжёлой. Под утро мы выбрались на небольшой пригорок, развели костёр из сухих веток и присели у огня, чтобы перевести дух. Сидели молча, прислушиваясь к потрескиванию веток в костре и редким звукам ночной тайги. Максимыч изредка кидал в огонь новые поленья и смотрел в огонь задумчиво и долго.
— Далеко ещё идти, бать? — тихо спросил я, чувствуя усталость в ногах и холод ночи, пробиравшийся сквозь одежду.
— Не близко, парень, — ответил дед, не отрывая взгляда от огня. — Завтра через реку надо переправиться. А там ещё пару дней пути будет, если погода позволит и зверьё не подойдет.
Он помолчал, потом добавил, словно сам себя убеждая:
— Да ничего, с Божьей помощью дойдём. Жаль машину Сидорыч не дал. НО то не по злобе. Сломалась – значит сломалась.
Мы ещё немного посидели у огня, затем, укутавшись в старые шинели, прилегли прямо на землю. Сон был тяжёлым и тревожным, но утро застало нас уже отдохнувшими и готовыми двигаться дальше.
На следующий день мы переправлялись через реку по старому бревну, упавшему поперёк быстрой воды. Потом снова шли через густые заросли, выбираясь на редкие поляны, где удавалось подстрелить куропатку или зайца для обеда. Ели прямо у костра, не тратя времени на долгие остановки и обустройство для отдыха. Максимыч двигался уверенно, иногда сверяясь с солнцем или звёздами, словно он был частью этого леса, и лес был частью его.
Два дня мы продвигались вперёд, минуя густые заросли и топкие болота, пока наконец не вышли на просторную поляну. Впереди показались небольшие домики, едва заметные среди деревьев и высокой травы.
— Вот они, староверы, — сказал Максимыч, замедлив шаг. — Дошли, парень. Теперь надо быть осторожными. Люди здесь особенные, посторонних не любят, но должны помочь нам.
Мы двинулись к домикам медленно и осторожно, не зная, какой приём нас ожидает. И только тяжесть оружия в руках придавала уверенности, что мы на правильном пути, и этот путь ведёт нас к тому самому человеку, который, возможно, знает, как остановить зло, притаившееся в глубине тайги.
************************
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ <<<<ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/channel/23967815/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/terriblehorrors
📢 У меня новый закрытый канал — только для своих! https://t.me/Labadabudabda_bot <<<Жми сюда
Здесь — эксклюзивные истории, которые не выйдут нигде больше(ОЗВУЧЕНО АВТОРОМ). Мрачные, сильные, откровенные — то, что не пройдёт цензуру и не попадёт в свободный доступ.
Подписчики получают:
— 🔒 доступ к уникальному контенту
— 🕯 новые главы и рассказы раньше всех
— 💬 закулисье, инсайты и голос автора
🎟 Вступай — если хочешь слушать то, что пишется не для всех, а для тебя