Дождь сеял над губернским городишком N. как мелкая, назойливая дробь по жестяной крыше. В трактире «Прогноз» воздух был густ, как холодец, и пропитан запахом дешевого портвейна, кислых щей и вечной российской безнадеги. За столиком в углу, под выцветшей литографией какого-то давно забытого генерал-губернатора, сидел Алексей Иванович Пенкин, мелкий чиновник казенной палаты. Перед ним стояла четвертинка «Беленькой» и оплывшая свеча в железном подсвечнике.
Пенкин был классический «человек в футляре», но футляр его давно протерся на локтях и пропитался перегаром. Он пил методично, без видимого удовольствия, как принимают горькое лекарство. Взгляд его, мутный и слегка косой, блуждал по закопченным стенам, задерживаясь на новом предмете – старом, пыльном телевизоре «Sony» с выпуклым экраном, висящем высоко под потолком, рядом с рогами вымершего зубра. На экране, сквозь рябь помех и желтизну старения, мерцало лицо Эльвиры Сахипзадовны Набиуллиной, председателя Центробанка. Шел репортаж. Звук был приглушен трактирным гулом, но губы двигались четко.
«Глянь-ка, Степка, – хрипло окликнул Пенкин соседа, такого же опустившегося приказчика, – опять она. Вещает. Финансовая наша пророчица».
Степка, вытирая усы рукавом, тупо посмотрел на экран. «Баба, – констатировал он. – Глаза хитрые. Небось, денежки считает, пока мы тут сопли жуем. Наше вам с кисточкой, Эльвира Сахипзадовна!» – крикнул он вдруг неожиданно громко в сторону телевизора и хохотнул, давясь слюной.
Пенкин налил себе еще. Жидкость обожгла горло, спустилась в пустоту желудка теплой волной отчаяния. Он вспомнил вчерашнее. Начальник его, Турунтаев, человек с лицом заплывшего борова и душой конторской счетной книги, собрал их, мелкую сошку, в своем кабинете. Кабинет был обит дубом (фанерой под дуб) и пахнул нафталином и страхом. Турунтаев включил на большом экране тот самый репортаж. Она говорила четко, как отбивает такт метроном: «…ожидаются неспокойные времена… глобальные вызовы… необходимо готовиться к структурным изменениям…»
Слова висели в пространстве, тяжелые и чужие, как иноземные термины. «Вот! – воскликнул Турунтаев, тыча пухлым пальцем в экран. – Сама Эльвира Сахипзадовна пророчит! Неспокойствие! Значит, подтянуть ремни! Работать с удвоенной силой! Экономить каждую копейку казенную!» Глаза его блестели тем особым блеском мелкого сатрапа, почуявшего возможность ущемить подчиненных во имя высших, смутных целей.
Пенкин тогда съежился в своем стуле, чувствуя, как «неспокойные времена» Набиуллиной уже сжимают его грязным воротничком, как удавка. Зарплата и так не прибавлялась. Цены на базаре росли, как грибы после дождя. А теперь «подтянуть ремни». Он машинально потер живот, пустой и урчащий.
Теперь, в трактире, уставившись на ее мерцающее, чуть раздваивающееся от помех изображение, он ощущал ту же смесь страха и злобы. «Пророчит, – прошипел он, обращаясь больше к «Беленькой», чем к Степке. – Прямо как по заказу. Из каждого утюга. «Неспокойные времена». А когда они у нас, Степка, спокойные-то были? А? Вон, даже в ящике только о них и речь!»
Степка задумался, выковыривая грязь из-под ногтя. «При батюшке-царе, слыхал, тихо было. Далековато. Да и ящиков этих не было».
«Вот именно! – Пенкин стукнул кулаком по липкому столу, оплывшая свеча прыгнула. – Вечно у нас «неспокойно». Вечно «вызовы». Вечно «подтягивать». А кто подтягивает-то? Мы! Вот такие, как я и ты! А они… – он мотнул головой в сторону телевизора, где Набиуллина сменилась графиком с падающей кривой, – они пророчат. С экранов. С чистыми ручками».
Он налил еще. Горечь во рту смешалась с горечью в душе. Вспомнилась жена, вечно ноющая про дрова и муку. Вспомнился сын-студент, просивший денег на книги, которых не было. Вспомнились пьяные слезы в подворотне прошлой субботы. Это и были его «неспокойные времена». Не абстрактные «глобальные вызовы», а конкретная, вонючая, беспросветная жопа. Только грязь, водка и бесконечная русская тоска.
На экране снова появилось лицо Набиуллиной, спокойное и сосредоточенное. «Она скажет: «Неспокойно!» – бормотал Пенкин, уже не разбирая слов. – А что делать? Не пить? Да как же не пить-то, Степка, скажи на милость? От этих… времен? От этих… вещаний?»
Степка, видя, что четвертинка тает, как надежда, поспешил налить себе. «Пей, Леша. Кабы не пили, так бы, может, и не жили вовсе. Наше дело терпеть. Им из ящика вещать».
Пенкин поднял стакан. Его взгляд скользнул по строгому, умному лицу на экране, пойманному в клетку помех, потом опустился на зеленую маслянистую лужицу на столе. «За неспокойные времена! – хрипло провозгласил он. – За Эльвиру Сахипзадовну! Пущай вещает! Нам все едино!»
Он опрокинул стакан в горло. Пламя свечи дрогнуло, осветив на мгновение его лицо серое, обрюзгшее, с глубокими морщинами отчаяния и водки. Телевизор над ним глухо бубнил, показывая теперь рекламу шампуня, но лицо председателя Центробанка, произносящее свои пророчества, казалось, все еще витало в прокуренном воздухе. А за окном трактира «Прогноз» мелкий, назойливый дождь продолжал сеять над губернским городишком N., смывая в грязь последние надежды и превращая телевизионные пророчества о «неспокойных временах» в обыденную, вязкую реальность дня. Просто еще одна ночь. Просто еще одна четвертинка. Просто Россия.