Есть у меня клиентка, Зоя Ивановна. Женщина-кремень, бывшая начальница какого-то серьезного отдела в НИИ. Даже сейчас, на пенсии, она садится в кресло так, будто на трон. Спина прямая, подбородок вверх. Только руки выдают. Вечно теребят край пеньюара, словно ищут, за что ухватиться в этом мире, ставшем вдруг таким зыбким.
В тот день она пришла не по записи. Влетела, запыхавшись, с горящими, почти безумными глазами.
- Ксюша, срочно! Мне нужно выглядеть… королевой! Аля с Пашей едут.
Аля - ее единственная дочь. А значит, снова начинается «большая игра престолов» районного масштаба. Я уже знала сценарий.
- Опять сначала к Светловым заскочат? - осторожно спросила я, смешивая краску.
Зоя Ивановна в зеркале поджала губы так, что вокруг них разбежались белые морщинки.
- А куда же еще! К ним же ближе на двадцать минут. Будто эти двадцать минут решают, кто ее родил и ночей над кроваткой не спал. Галина, свекровь ее, наверняка уже банку с огурцами открыла. Своими, с дачи. Будто у меня своих нет! У меня лучше!
Я молча кивала, нанося краску на ее седые корни. В моей парикмахерской запах окислителя давно смешался с запахом невыплаканных слез. Я слушала ее рассказы о том, как она три дня мариновала утку в апельсинах, как пекла свой фирменный «Наполеон», от которого у зятя Паши «ум отъешь». Она не хвасталась. Она вооружалась. Ее пироги и разносолы были ее артиллерией в этой тихой войне за право быть нужной.
Мужа своего, тихого и доброго Анатолия, она гоняла, как адъютанта. То за оливками «только из той баночки, с красной крышкой», то за салфетками «в тон скатерти, ты что, не видишь?». Он все сносил молча. Только смотрел на нее иногда так, как смотрят на тяжелобольного любимого человека - с бесконечной мукой и нежностью. Он один понимал, что она воюет не со сватами. Она воевала с тишиной в квартире, которая наступала после отъезда дочери.
…Через неделю Зоя Ивановна снова сидела в моем кресле. На укладку. Но в этот раз она была другой. Сдувшейся. Будто из нее вынули тот самый стальной стержень. Она долго молчала, глядя на свое отражение, а потом глухо произнесла:
- Подарок привезли. Вазу. Хрустальную, чешскую. Тяжелая, красивая… - она сделала паузу, сглотнув. - Я так обрадовалась, Ксюша. Думаю, ну вот оно. Оценили. Понимают.
Я видела, как в зеркале ее глаза наполнились слезами.
- А потом сидим за столом, и меня будто черт дернул. Спрашиваю: «Алечка, а Светловым что подарили?» Она замялась, глазки в сторону… Знаешь, как в детстве, когда врала. И говорит: «Тоже вазу, мам. Точно такую же».
Она замолчала. И я поняла весь ужас этой фразы. «Точно такую же». Это значило - никак. Это значило - наравне. Все ее трехдневные бдения у плиты, ее утка, ее «Наполеон» - все было перечеркнуто этим предательским равенством. Ее подвиг обесценили. Приравняли к банке дачных огурцов.
- Я до конца вечера слова не сказала, - шептала она. - Сидела, как каменная. Аля с Пашей это почувствовали, быстро собрались. Уехали. Толя потом подошел, обнять хотел. А я не могу… У меня внутри все выжгло. Будто мне не вазу подарили, а приговор подписали. Что все, мама, ты теперь такая же, как все. Одна из…
Она не плакала. Просто смотрела в зеркало на чужую, постаревшую за неделю женщину.
Апофеоз этой истории случился еще через пару дней. Дверь моей парикмахерской тихонько скрипнула, и вошел ее Анатолий. Он у меня никогда не стригся, ходил в мужской зал по соседству. В руках он мял свою старую кепку, смотрел в пол.
- Здравствуйте, Ксения… Я к вам. Не постричься. Я… - он запнулся, покраснев. - Я хотел бы… сертификат подарочный купить. Для Зои. Пусть придет, сделает что-нибудь… для души.
Я молча выписала сертификат. Он протянул деньги, а потом, уже у самой двери, обернулся. Его взгляд был полон такой вселенской тоски, что у меня защемило сердце.
- Ксюша, вы извините за глупый вопрос… - он понизил голос до шепота, будто делился государственной тайной. - Вы не знаете, где у нас цветы хорошие продают? С доставкой… А то Зоя все на эту вазу смотрит. А она… пустая. Надо бы… хоть чем-то заполнить.
Он сказал «чем-то», но я услышала «кем-то».
И в этот момент я все поняла. Всю ее истеричную гонку за лучшим угощением, всю ее боль от «такой же» вазы. Она не боялась, что ее любят меньше. Она боялась, что ее любовь - огромная, всепоглощающая, материнская - больше не нужна в таких количествах. Что ее просто некуда больше девать. И она скапливается внутри, как яд, отравляя ее саму и тех, кого она любит больше жизни.
А он, ее тихий, незаметный Толя, все это видел. И своим неуклюжим, трогательным жестом пытался заполнить не хрустальный сосуд. Он пытался заполнить пустоту в ее душе.
Вот скажите, разве можно чужой любовью, даже самой преданной, залатать ту дыру, что образуется в сердце, когда дело всей твоей жизни вдруг оказывается выполненным?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!