Катя вошла в квартиру, где уже гудела вечеринка, и сразу почувствовала на себе взгляд Марка. Гостиная была тёплой, пахло вином и сырной нарезкой, а за окном город мерцал огнями, как новогодняя ёлка. Катя, в своём простом чёрном платье, выглядела не так, как в школе: тогда она была тихой, с косичками, вечно прячущей глаза. Теперь её осанка, её улыбка — всё говорило, что она научилась держать удар. Марк, сидя в углу с бокалом, смотрел на неё и чувствовал, как прошлое возвращается, как будто кто-то включил старую пластинку. Он помнил, как в школе они с друзьями смеялись над ней, подсовывали записки, дразнили. Он был частью этого. И теперь стыд, как старый долг, лежал на дне его души.
— Кать, ты? — Марк подошёл к ней, когда она наливала себе сок. — Сколько лет...
— Марк, — она улыбнулась, но в глазах мелькнула настороженность. — Да, давно не виделись.
— Ты изменилась, — он неловко улыбнулся, пытаясь скрыть волнение. — Выглядишь... круто.
— Спасибо, — она пожала плечами, как будто комплимент был лишним. — Жизнь меняет.
Они разговорились, сначала осторожно, как по тонкому льду. О работе, о Москве, о том, кто где теперь. Через пару встреч в той же компании Марк поймал себя на том, что ищет её взглядом. Катя была другой — уверенной, с лёгкой иронией в голосе, но в ней всё ещё угадывалась та девочка, которую он знал. Однажды, на очередной вечеринке, они остались вдвоём на балконе, и Марк решился.
— Кать, — начал он, глядя на её профиль в свете фонарей, — я всё думаю про школу. Мы были... ну, придурками. Я был придурком. Прости.
Она повернулась, её глаза были спокойными, но в них было что-то острое, как игла.
— Прости? — Она усмехнулась, но без злобы. — Марк, ты знаешь, сколько я из-за вас плакала? Сколько лет я себя собирала по кусочкам?
— Я знаю, — он опустил голову. — Я был идиотом. Если бы я мог что-то исправить...
— Исправить? — Она посмотрела на него, как на мальчишку. — Исправить нельзя. Но я справилась. Год терапии, знаешь, дорого стоит.
Марк молчал, чувствуя, как стыд жжёт внутри. Он не знал, что сказать, но её слова засели в голове. Через пару месяцев, когда они уже переписывались, встречались за кофе, он понял, что не думает ни о ком, кроме неё. Катя была как загадка, которую он хотел разгадать. Он решился и написал ей: «Кать, я хочу быть с тобой. Серьёзно».
Ответ пришёл через день, сухой, как осенний лист: «Если ты серьёзно, оплати год моей терапии. Из-за твоих школьных выходок я до сих пор с этим разбираюсь».
Марк сидел на кухне, глядя на экран телефона. Триста тысяч рублей. Сумма, от которой у него перехватило дыхание. Но деньги были — он недавно получил бонус на работе. И он перевёл их, не раздумывая. Хотел показать, что не просто так болтает. Что он другой. Через час пришло её «спасибо» и ещё одно сообщение: «Отношений у нас не будет. И давай не общаться наедине, твой подкат мне не нужен».
Он перечитал это десять раз, чувствуя, как внутри всё рушится. Триста тысяч за спасибо. А потом узнал, что она рассказала всей компании, какой он молодец, как решил «исправить школьные косяки». Друзья хлопали его по плечу, шутили, а он чувствовал себя, как будто его выставили на посмешище.
Москва гудела за окном, а Марк сидел в своей квартире, где ещё пахло её духами — она оставила шарф после одной из встреч. Он не знал, что делать. Злиться? Пытаться вернуть деньги? Или просто забыть? Он вспоминал её глаза на том балконе, её голос, её боль. И понимал, что она не просто так написала про терапию. Это был не выкуп, а её способ сказать: «Ты мне должен. Но я не твоя».
Он поехал к своей подруге Свете, с которой подружились уже после школы, то есть, когда он уже перестал быть малолетним придурком. Они сидели в её маленькой кухне, где пахло кофе и корицей. Света, в своём вечном красном свитере, слушала его, помешивая чай.
— Триста тысяч? — Она присвистнула, откинувшись на стуле. — Ну, Марк, ты дал. За что, за школьные грехи?
— Я хотел показать, что мне не всё равно, — он пожал плечами, глядя в чашку. — Думал, она поймёт. А она... она просто взяла деньги и закрыла дверь.
— А ты чего ждал? — Света прищурилась. — Что она тебе в объятия кинется? Марк, она не дура. Она знает, что ты ей должен. Но это не значит, что она тебе должна.
— Но я же заплатил! — Он поднял глаза, в них была смесь обиды и растерянности. — Я признал, что был гадом. Что ещё надо?
— Признал, — Света кивнула. — Это хорошо. Но, Марк, ты не можешь купить её прощение. Или её любовь. Она тебе ясно сказала: отношений не будет. И знаешь, я её понимаю. Ты ей жизнь в школе отравил. Она теперь сама решает, с кем быть.
— И что мне делать? — Он сжал кулаки. — Просто забыть? Она же всё ещё в моей голове.
— А ты не забывай, — Света улыбнулась, но без насмешки. — Просто живи дальше. Ты сделал шаг — признал вину, заплатил. Молодец. Но теперь отпусти. Она не твоя, Марк. И, может, никогда не была.
Он вышел на улицу, снег хрустел под ногами. Москва сверкала, как будто смеялась над ним. Он думал о Кате, о том, как она изменилась, как научилась держать голову высоко. О том, как он хотел быть с ней, но получил только «спасибо». И о том, что, может, это и есть взрослость — не про то, чтобы получить всё, что хочешь, а про то, чтобы принять, что не всё тебе принадлежит. Даже если ты заплатил триста тысяч.
Марк набрал её номер, написал: «Кать, прости, если обидел. Я понял». Сообщение осталось непрочитанным, но он не стал писать ещё. Он знал, что она права, закрыв дверь. И знал, что будет идти дальше. Даже если это значит идти одному.