Галина вошла в квартиру, и её встретил запах вчерашнего борща, смешанный с пылью, которую никто не вытирал уже неделю. В гостиной, где солнечный свет лениво пробивался сквозь шторы, Виктор лежал на диване, листая телефон. На столе стояла пустая кружка из-под чая, рядом — пачка чипсов, крошки от которых усеяли подушки. Галина почувствовала, как внутри всё сжимается: не злость, а какая-то усталая тоска, будто она каждый день входила не в дом, а в чужую жизнь.
Они жили в его квартире, в центре Москвы, где каждый квадратный метр стоил, как её зарплата за полгода. Год назад, когда Виктор уволился, она успокаивала себя: «Съём здесь был бы дороже, чем его содержать». Плюс — не надо тратиться на дорогу, время экономится. Но теперь, глядя на него, растянувшегося на диване, она понимала: это не брак. Это что-то другое, похожее на сделку, где она платит, а он просто существует.
— Галь, ты сегодня рано, — сказал Виктор, не отрываясь от телефона. — Что на ужин?
Она бросила сумку на стул, скинула пальто. Вопрос про ужин был как укол — мелкий, но раздражающий.
— Борщ вчерашний доешь, — ответила она, стараясь не сорваться. — Я не ресторан.
— Да ладно, шучу, — он улыбнулся, но в улыбке не было тепла. — Слушай, я тут подумал, мне телефон пора менять. Этот уже тормозит, не тянет.
Галина замерла, наливая воду в чайник. Телефон. Новый. Она вспомнила, как на прошлой неделе он заикнулся про джинсы, а потом — про кроссовки. И это после того, как врач выписал ему анализы на десять тысяч и лекарства на четыре тысячи в месяц. Лечение, которое он должен был начать ещё год назад, но вместо этого уволился и забил на всё.
— Виктор, — она повернулась, голос был твёрдый, как асфальт. — Я не буду тебе покупать телефон. И одежду тоже. А на таблетки ты можешь заработать за пару дней, если захочешь.
Он отложил телефон, посмотрел на неё, прищурившись, как будто не верил.
— Ты серьёзно? — спросил он. — Галь, я болею. Врач сказал, мне нельзя стрессовать.
— Болею? — Она усмехнулась, но смех вышел горьким. — Ты год назад мог начать лечение. А вместо этого уволился и сидишь тут, как... как мебель. Я не готова тебя содержать, Виктор. Это не брак, это...
Она не договорила, но слово повисло в воздухе. Виктор нахмурился, сел на диване, будто собираясь возразить, но промолчал. Галина отвернулась к окну, где Москва сверкала вечерними огнями. Ей было тридцать пять, и она вдруг поняла, что устала быть сильной. Устала тянуть всё на себе — работу, дом, его.
Поначалу она думала, что он просто устал. Уволился, потому что выгорел. Отдохнёт, найдёт себя, начнёт заново. Но месяцы шли, а Виктор только глубже зарывался в диван. Он не искал работу, не ходил к врачам, пока она не записала его сама. А теперь эти разговоры про телефон, про одежду, как будто она банк, а он постоянный клиент.
На следующий день она не выдержала и поехала к своему другу Грише. Они встретились в маленьком кафе на Тверской, где пахло свежей выпечкой и кофе. Гриша, как всегда, был в своём старом свитере, но с такой улыбкой, будто знал секрет счастья.
— Ну, рассказывай, — сказал он, откусывая круассан. — Что у тебя с Виктором? Ты как с работы пришла, так будто лимон проглотила.
Галина вздохнула, глядя в чашку. Кофе был горячим, но не согревал.
— Он не работает, Гриш, — начала она. — Год. Лежит на диване, смотрит сериалы, а теперь просит новый телефон. И лекарства ему нужны, на четырнадцать тысяч в месяц. А я... я ему прямо сказала, что не буду его содержать.
— И что он? — Гриша прищурился, отложив круассан.
— Обиделся, — она пожала плечами. — Сказал, что болеет, что ему нельзя стрессовать. А я... я не знаю, как дальше. Это его квартира, но я плачу за всё. За еду, за коммуналку, за его анализы. Это нормально?
Гриша покачал головой, как учитель, который устал объяснять простые вещи.
— Галь, ты не его мама, — сказал он. — И не банк. Ты ему жена, а он... он как будто забыл, что это значит. Ты же не просто так с ним живёшь. Ты любила его. Или всё ещё любишь?
— Не знаю, — она отвела взгляд, чувствуя, как горло сжимается. — Раньше любила. Когда он был... другой. Когда работал, когда мы вместе планы строили. А теперь он как будто растворился. И я вместе с ним.
— Слушай, — Гриша наклонился ближе, голос стал серьёзнее. — Ты не можешь его за волосы вытащить из этого болота. Он сам должен захотеть. А ты... ты должна решить, чего ты хочешь. Жить с ним, потому что квартира в центре? Или быть с человеком, который тебя уважает? Который сам себя уважает?
Галина молчала, глядя на прохожих за окном. Она вспоминала, как они с Виктором познакомились — на вечеринке, где он шутил так, что все хохотали. Как он звал её гулять по ночной Москве, как обещал, что они будут счастливы. А теперь? Теперь он лежал на диване, а она тащила всё на себе. И самое страшное — она привыкла. Привыкла быть сильной, привыкла платить, привыкла молчать.
— Что мне делать, Гриш? — спросила она тихо. — Уйти? Куда? Это его квартира. А снимать я не потяну, я и так на него трачу.
— Галь, — Гриша посмотрел на неё, как на сестру. — Взрослость — это не про то, чтобы всё терпеть. Это про то, чтобы выбрать, что для тебя важно. Даже если это страшно. Даже если это значит начать с нуля. Ты же не просто кошелёк. Ты человек. И заслуживаешь, чтобы с тобой считались.
Она вышла из кафе, снег хрустел под ногами. Москва гудела, как всегда, — машины, люди, огни. Галина думала о Викторе, о том, как он был частью её жизни. О том, как она хотела, чтобы он встал с дивана, пошёл к врачу, нашёл работу. Но он не хотел. А она? Она хотела жить. Не существовать, не тянуть, а жить.
Дома Виктор опять лежал на диване, телефон в руках. Она остановилась в дверях, глядя на него.
— Вить, — сказала она, и голос её был спокойным, но твёрдым. — Нам надо поговорить. Я не могу так больше. Либо ты начинаешь жить, либо я ухожу.
Он поднял глаза, в них мелькнула тревога, но он ничего не сказал. Галина не знала, что он выберет. Но знала, что сама уже сделала выбор. И этот выбор был про неё. Про её жизнь. Даже если это означало уйти из квартиры в центре. Даже если это означало начать всё сначала.