Глава I
Торговый центр шумел, как чайник, забытый на плите: то вскипит людская гомонка, то спадёт до ворчания тележек по плитке. В воздухе пахло чем-то неуловимо искусственным — ароматизаторами, пластиком и жареным картофелем.
Иван Сергеевич, человек сорока с небольшим, вошёл неуверенно, как будто извиняясь. Он остановился у входа, поправил ворот рубашки, нащупал в кармане список — свернул обратно. Нет, не список — чек с бензоколонки. Список остался на столе, рядом с миской, в которой лежал вчерашний бутерброд с колбасой, начатый и забытый.
— Так… батарейки, — пробормотал он, поджав губы.
На вид — самый заурядный человек: очки в тонкой оправе, серая куртка, серый портфель, походка учителя, у которого ни один ученик толком не слушает. А в мыслях — лоскутное одеяло забот. Надо будет оплатить квартплату до пятого, и всё тянет, хотя деньги есть. Надо бы позвонить сестре — уже третье число, а он и не поздравил. И ещё — неловкий разговор с начальником в пятницу. Ничего конкретного не сказано, но как-то слишком многозначительно была поднята одна из бровей. И в этой поднятой брови мерещилась целая судьба: сокращение, перемены, переезд, безработица, пустой холодильник…
Он прошёл мимо витрины с кожаными сумками, взглянув мельком на своё отражение. Увидел того же — усталого, немного сгорбленного мужчину с глазами человека, у которого часто мерзнут руки. Он бы, может, и купил себе перчатки, но всё не до того. Всё — не до себя.
На втором этаже, у большого фонтана, он на секунду задержался: вода струилась ровно и бесстрастно, как бухгалтерский отчёт. Люди сидели на скамейках, ели мороженое, обсуждали что-то громко, на полтона выше нормы. Один ребёнок бросил в воду фантик. Мать не заметила.
Иван Сергеевич остановился, будто в нерешительности — идти дальше за батарейками или посидеть немного. Было воскресенье, но у него не было ощущения выходного. Просто день без звонков.
Он опустился на край скамьи. Портфель поставил между ног. Посмотрел, как вода лениво плещется — и подумал вдруг, что вот, наверное, так же выглядит жизнь его соседа по лестничной клетке, с которым они ни разу не говорили, но оба знают, что у другого есть кошка.
В этот момент рядом кто-то сел. Молодая женщина с коляской. Не сказать чтобы красавица, но лицо у неё было живое, тёплое, как сырой хлеб перед выпечкой. Ребёнок в коляске спал или делал вид, что спит. Женщина оглянулась — как будто искала кого-то — и вдруг повернулась к Ивану Сергеевичу с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой.
Он ещё не знал, что всё начинается.
Глава II
— Простите, — сказала женщина, немного склоняясь к нему, — вы не могли бы… буквально на минуту… подержать малыша?
Иван Сергеевич не сразу понял, что обращаются к нему. Он обернулся, осторожно, как это делают те, кого редко просят о помощи. Она уже приподняла ребёнка на руках и, не дожидаясь ответа, добавила торопливо:
— Мне только в аптеку, вот здесь, за углом. Он не капризный. Я быстро.
И прежде чем он сумел что-либо сказать — возразить, кивнуть, испугаться, — младенец оказался у него в руках.
Это случилось почти невесомо. Как будто ему передали тёплый свёрток, обёрнутый не только в одеяльце, но и в какую-то уверенность. Она, эта женщина, будто знала заранее, что он не откажет. Не убежит. Не растеряется.
— Только на минутку, — повторила она, уже отступая. — Спасибо вам большое!
И исчезла.
Растворилась в людском потоке с такой лёгкостью, будто принадлежала этому фону — толпе, магазину, воздуху с запахом попкорна. Её шаги утонули в чужих голосах. Аптека была где-то рядом, но он не успел спросить — в какую именно?
Ребёнок, должно быть месяцев шести, тёплый и по-детски тяжёлый, лежал у него на сгибе руки. Мордочка сморщенная, как у старичка, взгляд — рассеянный, но серьёзный, будто он уже многое понял про жизнь и не спешил открывать остальным.
Иван Сергеевич застыл.
Он сидел на краю скамейки, напряжённый до неприличия, как ученик у доски, которого вызвали не по теме. Взгляд его бегал: аптек много, людей — ещё больше. Женщины в пальто, в пуховиках, с сумками, без сумок… А какая из них была она?
Он прижал ребёнка крепче. Спросить — у кого? Кричать? Бросаться за охраной?
Прошло минут пять. Или три. Или десять. Он понятия не имел. Часы были спрятаны под рукавом, а телефон остался в кармане, до которого теперь не дотянуться, не уронив младенца.
Ребёнок вздохнул и с закрытыми глазами шевельнул губами.
А Иван Сергеевич всё ещё сидел, не шевелясь, с выражением на лице, с которым, наверное, сидят люди, ожидая приговора.
Глава III
Минуты тянулись, как жвачка под подошвой. Сначала Иван Сергеевич просто сидел, вжав плечи, будто прячась в пиджак. Потом встал — ноги затекли, да и вид, казалось, у сидящего с младенцем — ещё более подозрительный.
Он попытался было пошутить — сам для себя, вполголоса:
— Минутка... это у кого как. У кого минута — как секунда, у кого — как вся жизнь.
Но самому стало не смешно. Не звучит. И голос показался чужим — сухим, как будто от пыли.
Он повернулся туда, где исчезла женщина, вгляделся. Люди шли мимо, равнодушные, торопливые. Много женщин. У всех свои лица. Ни одного знакомого. Ни одного, на которое можно было бы уверенно ткнуть: вот, эта.
Прошло, должно быть, пятнадцать минут. Или двадцать. Или жизнь.
Он начал ходить туда-сюда у фонтана. Как маятник с грузом. Младенец, к счастью, не плакал, только чуть всхлипывал во сне. Голова у него была тяжёлая, уткнутая в плечо Ивана Сергеевича, а рука — крошечная, сжалась на лацкане его пиджака.
Иван Сергеевич почувствовал, что вспотел. И не знал — от чего больше: от страха, от стыда или от того, что на нём слишком тёплый пиджак для торгового центра.
Он начал ловить взгляды прохожих. Кто-то поглядывал с любопытством. Кто-то — с недоверием. Один подросток откровенно уставился, не отводя взгляда. Потом достал телефон и, кажется, стал снимать. Иван Сергеевич отшатнулся, прикрыл ребёнка рукой.
— Мама, смотри, дядя с малышом, — сказал кто-то сбоку. Ребёнок лет пяти. Мать одёрнула его и взглянула на Ивана Сергеевича с осторожностью. Не с враждебностью, но и не с доверием.
Он понял, что вот — ещё немного, и кто-нибудь вызовет охрану. Или полицию. Или просто подойдёт, начнёт спрашивать: «А чей это ребёнок?» А он… он ведь даже имени не знает. Ни её, ни малыша.
Набравшись духу, он пошёл к аптеке. Первой попавшейся. Подошёл к стойке, сдвигая на нос очки:
— Простите… вы не видели… женщину… молодую, с коляской? Минут двадцать назад, может… Она сказала, что зашла сюда…
Фармацевт, женщина в очках с цепочкой, посмотрела внимательно:
— У нас много женщин, милый. С колясками, без. Конкретнее как-то можно?
— Нет, — сказал он тихо. — Боюсь, нельзя.
Он вышел. Обошёл ещё две аптеки по периметру. В одной даже спросил:
— Может, у вас камеры есть?
На него посмотрели, как на сумасшедшего.
Он вернулся к фонтану.
На скамейке, где он сидел, уже устроились подростки. Один ел лапшу из картонной коробки, другой слушал музыку без наушников. Место занято.
Он встал в стороне.
Младенец чуть сопел. Голова всё так же упиралась в его плечо.
И вдруг он ясно понял, что это не шутка. Что он здесь — один. С чужим ребёнком. Без имени. Без телефона. Без объяснений.
И ему стало не по себе. Не страшно — хуже. Стыдно. Будто он сделал что-то нелепое.
Будто весь торговый центр смотрит на него и думает: «А зачем он взял?»
Глава IV
— Мужчина, секундочку. Можно вас?
Иван Сергеевич вздрогнул. Перед ним стояли двое: один — в чёрной форме охраны с радиостанцией на поясе, второй — молодой полицейский в жилете, с блокнотом в руках. Вид у обоих был вежливый, но твёрдый, как у людей, привыкших, что вежливости достаточно, чтобы повести человека куда угодно.
— Это ваш ребёнок? — спросил охранник, кивая на младенца.
— Нет… то есть… — начал Иван Сергеевич и осёкся. Глотнул воздух. — Женщина... незнакомая. Попросила подержать. Сказала: «на минуту». Она ушла… и не вернулась…
Оба переглянулись.
— Документы есть при себе?
Он поставил портфель на скамейку, достал паспорт. Руки тряслись. Документ выскользнул, упал. Охранник поднял, перелистал — долго, как будто искал подвох в прописке.
Полицейский всё ещё смотрел на него.
— Простите, вы говорите, что женщина просто так передала вам младенца? Не родственница?
— Нет, — прошептал Иван Сергеевич. — Я… впервые её видел.
Молчание.
— Вы понимаете, что это звучит… странно?
Он кивнул. Да, конечно. Странно, глупо, подозрительно.
И в этот момент ребёнок проснулся.
Сначала просто зашевелился. Потом хрюкнул. Потом — заплакал. Не резко, не отчаянно — тихо, как будто из вежливости: «Извините, но мне уже нехорошо».
Иван Сергеевич начал раскачиваться на месте, будто сам собой:
— Тихо-тихо-тихо… сейчас, малыш… всё хорошо, сейчас… мама скоро…
Он пытался вспомнить, как это делал — давным-давно. У сестры был сын. Его нянчили по очереди. Он и держал его, и кормил с ложечки, и даже однажды укачал до сна. Было тепло, пахло пеленками, сосновой кроваткой, чем-то молочным и добрым.
Он попытался спеть.
Песенка родилась странная:
— Спи, моя радость, усни… в доме погасли огни…
Голос дрожал. Сам он дрожал.
Младенец замолчал на миг — и снова заплакал, теперь громче.
Полицейский достал рацию.
— Примите: подозрительная ситуация, мужчина с младенцем, утверждает, что мать ребёнка неизвестна, ушла и не вернулась…
Иван Сергеевич смотрел, как его описывают в рацию. Вот он — рост, одежда, очки, портфель. Вот он — персонаж. Вот он — предмет доклада. А он ведь просто пришёл за батарейками. И почему-то именно сейчас — как ножом — кольнуло: а были ли вообще батарейки? Или он просто шёл куда-то, потому что дома тихо, одиноко и не с кем чай попить?
Он сел. Молча. Укачивал ребёнка. Дышал медленно, будто боялся расплескать из себя остатки терпения.
В голове всплывали обрывки:
Племянник, кричащий: «Дядя Ваня, ещё!»
Сестра, в халате, ставящая чайник.
Какая-то девушка, когда-то — смеющаяся. Потом — уходящая.
И он сам — молодой, ещё живой, ещё верящий, что будет семья. Дети. Свой стол. Свой дом. Свои дни.
Он посмотрел на ребёнка.
Тот, казалось, устал плакать. Дышал прерывисто. Щёчки покраснели. Ресницы мокрые.
А охранник снова сказал:
— Вы не волнуйтесь. Сейчас найдём мать. Если она, конечно, существует.
Иван Сергеевич не ответил.
Он сидел, сжав плечи, будто защищая не ребёнка — себя.
Потому что в этом младенце сейчас — всё, что у него осталось.
Невозможно было объяснить, как человек, ничего не имея, вдруг становится за кого-то ответственным.
И страшно оттого, что это случилось за одну минуту.
Глава V
— О, Господи, вот же она! — сказал охранник и махнул рукой. — Эй, девушка!
Иван Сергеевич обернулся.
Она шла легко, будто и не было получаса отсутствия. В руках у неё был прозрачный пакет — какие-то детские капли, салфетки, бутылочка с водой. Волосы чуть растрепались, на лице — спокойная, усталая улыбка. Такая, какая бывает у тех, кто давно не спал, но уже смирился.
— Спасибо огромное, — сказала она, подходя. — Я вас всё время с витрины видела. Вы замечательно держите его. Он, похоже, заснул?
Она взяла ребёнка на руки с той же непринуждённостью, с какой когда-то протягивала. Младенец заворочался, застонал сквозь сон, прижался к ней.
— Всё хорошо, — шепнула она ему и потом снова посмотрела на Ивана Сергеевича. — Вы просто спасли меня. Без вас бы я с ним не разобралась… Спасибо вам ещё раз.
И всё. Ни объяснений. Ни извинений. Ни вопросов. Ни даже интереса — кто он, как его зовут, что с ним происходило, пока она гуляла где-то между витринами и собственной уверенностью.
Он открыл рот — и не смог сказать ни слова. Хотелось — хотя бы — спросить, зачем. Или — объяснить, что это было не «просто». Что он, может быть, в первый раз за много лет почувствовал, что держит в руках что-то живое, важное, нужное. И что теперь у него опять — пустые руки.
Но не сказал.
Он только кивнул.
Она поправила одеяло у ребёнка, кивнула в ответ — так, словно благодарила за пропущенный автобус — и исчезла.
Просто ушла. Как до этого исчезла — легко, без пафоса.
Растворилась в толпе. Не обернулась.
Охранник что-то ещё говорил — насчёт того, как странные нынче бывают матери, и что всё-таки хорошо, что всё обошлось. Полицейский с кем-то переговаривался по рации. Потом махнул рукой:
— Всё, свободны. Претензий нет.
Иван Сергеевич стоял и смотрел, как за женщиной закрываются стеклянные двери.
На рубашке у него осталась маленькая слюнявая клякса. Он машинально провёл пальцем — и не стал стирать.
Потом сел на скамейку.
Портфель стоял рядом.
Люди снова ходили мимо. Никаких взглядов. Он стал снова невидимым.
Глава VI
Он стоял посреди торгового центра, словно воронка осталась после урагана. Люди снова двигались вокруг быстро и буднично — тянули детей за руки, ругались у стойки с кофе, катили тележки, в которых шуршали пакеты и капуста. Всё вернулось на круги своя.
Только внутри Ивана Сергеевича будто что-то не вставало на место. Руки висели по бокам, тяжёлые, как после груза. Он смотрел на ладони — и казалось, будто ребёнок всё ещё там. Он ощущал вес, тепло, слабое движение. Пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, почти незаметно.
Он пошёл. Не быстро, но и не медленно — просто пошёл, будто ноги сами знали, куда. Не в сторону выхода. Не к аптеке. Не в супермаркет за батарейками, за которыми, может быть, и не шёл вовсе.
Он вошёл в кафе.
Пахло корицей и чем-то ванильным. За стойкой юноша с фартуком и наушником в ухе, девочка с пирожными на подносе, окна — запотевшие. В углу сидела пара: она смотрела в телефон, он ел что-то ложкой, не поднимая глаз.
— Чай, — сказал Иван Сергеевич. — Чёрный. Без сахара.
— У нас есть облепиховый, — радостно сказал юноша. — И с имбирём, с мятой, с чабрецом…
— Просто… чёрный.
Сел у окна. Пальцы обхватили чашку — горячую, немного обжигающую. С улицы тянуло сквозняком, и тепло от фарфора было неожиданно утешительным. Он пил медленно. Губы прикасались к краю чашки, как будто боялся пролить.
За окном скользили отражения — реклама, люди с шарфами, кто-то с огромным плюшевым мишкой, кто-то — в одиночку, как он. Снег ещё не начинался, но воздух будто готовился: серый, влажный, с обещанием холода.
Он сидел. Молча. Без мыслей сначала, потом — с одной.
Тихой.
"Может, и у меня когда-то был шанс..."
Не громкой, не жалобной. Просто — мыслью, как тусклый огонёк в глубине лампы.
Что, может быть, кто-то ждал, звал, тянул руку. А он — не подошёл. Не заметил. Испугался.
Или — не было.
Никакого шанса. Просто жизнь. Такая, как есть. И только иногда, вдруг, случайно, в руки тебе дают чью-то судьбу. На минуту.
А потом — забирают.
Он допил чай.
Салфетку аккуратно сложил пополам, потом ещё раз. Оставил на краю стола.
Посмотрел в окно.
И — вышел.