После случая с адвокатом Леонид Петрович три дня не выходил из дома. На работе даже при всём желании не заметили бы его отсутствия. Он сидел на кухне, пил чай с лимоном и размышлял о несовершенстве мира. За окном шёл дождь, превращая двор в болото, а редкие прохожие прятались под зонтами, как черепахи под панцирями.
На четвёртый день, когда запасы хлеба и колбасы подошли к концу, он решил выйти в магазин. В подъезде пахло сыростью и жареной рыбой. На лестничной площадке второго этажа Леонид Петрович столкнулся с соседом Дымовым, кондитером из местной пекарни. Тот тащил несколько брикетов с чем-то белым, это «что-то» высыпалось по чуть-чуть.
— Что это? — спросил Леонид Петрович, чихая.
— Сахар, — отмахнулся Дымов, поправляя стопку брикетов. — Для свадебного торта.
— Так много?
— Племянница замуж выходит.
Коляныч во дворе усмехался.
— Лёня, ну ты видел? Дымов мне тут всё засыпал своей пудрой. Таскает свой белый порошок. Мутный он тип какой-то. Что-то тут не чисто.
Леонид Петрович кивнул и пошёл дальше, но в голове уже засела тревожная мысль.
«А вдруг не сахар? Вдруг наркотики?»
Он вспомнил, как герои его любимых романов боролись с преступностью, и решил действовать.
Вернувшись из магазина, он набрал номер полиции. Голос на другом конце провода звучал сонно:
— Дежурная часть, слушаю.
— Здравствуйте, я хочу сообщить о подозрительной деятельности, — прошептал Леонид Петрович, прикрывая рот ладонью. — Мой сосед таскает в квартиру белый порошок. Целыми брикетами.
— Адрес?
Он назвал адрес и повесил трубку. Через двадцать минут во двор въехала полицейская машина. Леонид Петрович наблюдал из-за занавески, как трое оперативников поднимаются в подъезд.
Приехали, вломились, кондитера вывели в наручниках.
— Для торта, — объяснял Дымов. — Вот рецепт.
— Поступила наводка, — твердил оперативник. — В отделе проверим.
На следующий день Леонид Петрович узнал подробности из разговора дворников. Оказалось, в брикетах действительно был сахар. Свадьба племянницы отменилась, невеста сбежала с другом жениха, который должен был везти гостей. А торт всё равно не понадобился.
Уже перед сном в дверь Леонида Петровича постучали. На пороге стоял Дымов. В руках он держал коробку.
— Это тебе, — хмуро сказал он и протянул коробку.
Леонид Петрович осторожно открыл её. Внутри лежали пирожные в виде улиток, аккуратно покрытые глазурью.
— Спасибо, но зачем? — растерялся он.
— Просто так, — Дымов повернулся и пошёл к себе, бросив на прощание: — Кушай на здоровье.
Леонид Петрович закрыл дверь и долго смотрел на пирожные. Они выглядели аппетитно, но есть их почему-то не хотелось. Он поставил коробку в холодильник и лёг спать.
Утром, выйдя во двор в подавленном состоянии и увидев дворника Степана, Леонид Петрович спросил:
— Дымов принёс мне пирожные в виде улиток. Как думаешь? Это намёк?
— Нет, это просто пирожные, — ответил дворник. — Но если бы был намёк, то на что?
— На стукача.
— А, ну тогда да. — Ухмыльнулся Степан.
---
Выборы стали для Леонида Петровича последней надеждой. Две недели он изучал программы кандидатов, делая пометки на обрывках архивных карточек.
Утром он надел единственный галстук (подарок матери на выпускной в техникуме) и тщательно вычистил ботинки. В зеркале отражался незнакомый человек — подтянутый, решительный. Почти Сидоров.
На избирательном участке пахло дезинфекцией и бюрократией. Леонид Петрович нервно переминался в очереди, наблюдая, как бабушка с палочкой получает три бюллетеня — за сына и невестку, стоящий неподалёку молодой человек в наушниках рисует похабную картинку, а член комиссии зевает, уткнувшись в телефон.
«Вот оно — гражданское общество», — подумал он с горечью.
И вдруг…
Женщина из комиссии (громоздкая дама с причёской «бабетта» и вечной сигаретой за ухом) быстрым движением швырнула в урну пачку бюллетеней.
В голове у Леонида Петровича что-то щёлкнуло. Перед глазами поплыли архивные документы — протоколы, печати, подписи. Он вспомнил, как Сидоров боролся за справедливость.
— Фальсификация! — его голос прозвучал неожиданно громко, даже для него самого.
Он бросился к урне, обхватив её руками, как мать — ребёнка. Бюллетени посыпались на пол.
— Да вы что, охренели?! — завопила «бабетта». — Это голоса маломобильных граждан!
— Врёте! — задыхался Леонид Петрович. — Я видел! Вы… вы…
Он вдруг осознал, что держит в руках чей-то бюллетень с аккуратной галочкой. В глазах потемнело.
Начался хаос. Одна старушка упала в обморок, мужчина в спортивном костюме снимал происходящее на телефон, а председатель комиссии орал в трубку:
— Срочно присылайте наряд!
Когда приехала полиция, Леонид Петрович уже сидел в углу, прижимая к груди пустую урну.
«Почему опять так?» — стучало в висках. Он представлял, как Сидоров с фотографии качает головой.
Вечером по телевизору показали репортаж:
«В районе сорваны выборы. Провокатор, представившийся архивариусом, устроил погром на участке».
Камера крупным планом показала его криво завязанный галстук и бледное, с расширенными зрачками лицо.
В дверь постучали. На пороге стоял Коляныч с бутылкой:
— Ну что, герой? Теперь ты у нас точно как Сидоров — на весь город прославился.
Леонид Петрович молча взял бутылку.
Они пили молча. По телевизору крутили его лицо на повторе.
— Знаешь, — хрипло сказал Коляныч, — может, ты просто не там ищешь свои подвиги?
— Где же?
— Да хрен его знает. Но улитки-то хоть вкусные были?
Леонид Петрович не ответил. Он смотрел в окно, где тускло горел фонарь — ровно так же, как горела когда-то его надежда стать хоть кем-то.
Теперь он определённо стал «кем-то». Тем самым сумасшедшим с выборов.
«Зато заметили», — горько усмехнулся он про себя и налил ещё.
Снаружи завывал ветер, унося в темноту тополиный пух и упаковки из-под сладких батончиков, разбросанные детьми. Как бюллетени, которые никто так и не посчитал.
А наутро в почтовом ящике лежала повестка — явиться к участковому. Леонид Петрович вздохнул.
«Опять неприятности», — подумал он.
Но где-то в глубине души теплилась надежда, что, может быть, в этот раз его наконец-то поймут.
Хотя бы участковый.
---
Кабинет участкового пах дешёвым кофе и пылью. На стене — календарь с медведями. Участковый Дегтярёв, мужчина с лицом уставшего ангела-хранителя, разливал чай в потрескавшиеся кружки.
— Ну что, Мымрин, — вздохнул он, — опять в историю влип? Выборы, адвокат, кондитер…
Леонид Петрович молча вертит в руках кружку. На дне — осадок, похожий на его надежды.
— Я хотел как лучше… — начал он.
— Все хотят, — кивнул Дегтярёв. — Только вот «лучше» у каждого своё.
Тогда Леонид Петрович рассказал ему про Сидорова — про фотографию, про трибуну, про золотые буквы в Книге почёта. Говорил горячо, сбивчиво, как ребёнок, рассказывающий про Деда Мороза.
Участковый задумчиво почесал щетину.
— Сидоров, говоришь? Алексей Петрович? Ну да, помню…
— Вы его знали?!
— Знал. В Москву уехал. В депутаты пролез. А потом… — участковый сделал жест рукой, изображающий падение. — Бутылка. Дно. Конец.
Леонид Петрович почувствовал, как в груди что-то ломается. Как будто последний маяк погас.
— Но он же… образцовый…
— Образцово-показательный, — поправил Дегтярёв. — А это, брат, разные вещи.
Он налил ещё чаю. За окном кричали вороны.
— Вот слушай, архивариус, — сказал участковый, неожиданно мягко. — Ты думаешь, герои — это те, кто на досках почёта? Да хрен там. Герой — это кто утром встаёт и не гадит в подъезде. Кто старушке сумку донесёт, даже если никто не видит. Кто… ну, ты понял.
— Но как тогда…
— Да просто будь. Человеком. Без трибун и грамот.
Он хлопнул Леонида Петровича по плечу и выписал штраф за нарушение общественного порядка — чисто для протокола.
---
Вечер. Лавочка. Коляныч. Бутылка «Золотой осени» на троих (третий — ворон, который клюёт крошки и смотрит на них с птичьим презрением).
— Ну что, Лёнь, — хрипит Коляныч, — теперь кто ты? Герой? Преступник? Сумасшедший?
Леонид Петрович посмотрел на газон, где торчит табличка «По газонам не ходить». Он вдруг понял, что всю жизнь ходил только по тротуарам. А ведь трава — она мягче.
— А, к чёрту! Я — это я, — сказал он и встал.
— Куда?
— На газон.
Он делает шаг. Потом второй. Трава действительно мягче.
Коляныч хохочет:
— Ну ты даёшь, Мымрин! Настоящий бунтарь!
Но Леонид Петрович уже не слышит. Он идёт по газону, и кажется, что где-то там, в архиве, одна пожелтевшая фотография — та самая, с Сидоровым — тихо рвётся по сгибу.
А вороны кричат. Как всегда. И в этом крике он услышал не только обыденность, но и некую новую свободу. Возможно, законопослушность — это не следование правилам, а обретение собственного пути, пусть даже он и лежит через запретный газон.