Потрогай. Вот это место под левым ребром. Чувствуешь? Холодок липкий. Это рок. Труп. Древний, как твои кроссовки после трех фестивалей подряд.
Он не «ушел». Его убили. Медленно. Смачно. Задушили галстуком из стодолларовых купюр, пока он орал про бунт и свободу. Ирония? Ирония – это кетчуп на могильном камне. Приятного аппетита.
Теперь он лежит тут. В холодильной камере размером с планету. Камера называется Музыкальная Индустрия. Слышишь гул? Это не бас-гитара. Это продвинутые морозильные агрегаты. Работают без перерыва.
Каждые пятнадцать минут приходит Менеджер Труппы. Бодрый такой, в идеально потертой кожаной куртке (новая, 500 баксов, сделана в Пакистане). Он щупает пульс у трупа. Ноль. Холодная плоть. Но Менеджер улыбается. Широко. Потому что знает секрет.
Секрет в инъекциях.
Первая инъекция: Ностальгия. Густая, как патока. Вводят прямо в сонную артерию трупа. Включают старый хит. Еще раз. Толпа завывает. Не потому что песня живая. Потому что она ключ. Ключ к их собственной заспиртованной юности, к тому времени, когда их колени не хрустели, а будущее не напоминало помойку за супермаркетом. Они платят 80 баксов за билет не музыке. Они платят за иллюзию тепла от разлагающегося трупа.
Вторая инъекция: Брендинг. Шприц размером с телебашню. Вкачивают логотипы. На футболки (40 баксов, сделаны в Бангладеш, принт с Хендриксом уже трещит после первой стирки). На кружки. На презервативы с силуэтом летящей гитары (потому что рок – это секс, детка, даже если сам рок – холодный окоченевший член). Труп покрывается коркой мерзких, липких ярлыков. Как мухи на падали.
Третья инъекция: Реанимация Шоу. Самый циничный номер. Берут труп. Натягивают на него новую кожу. Иногда буквально. Пиарщики находят какого-нибудь паренька с мутными глазами и татуировкой «Анархия» на бицепсе (тату свежая, сделана вчера после кастинга). Пихают ему в руки гитару. Записывают «бунтарский» альбом. Текст пишет команда из пяти человек в очках, живущих в студии на дошираке. Музыку генерирует алгоритм ИИ, обученный на трех аккордах Ramones и рычании Нирваны. Выпускают. Кричат: «Смотрите! Он жив! Новая кровь!». Это не кровь. Это краска. Яркая, токсичная, стекающая струйками по пластиковому гриму трупа на сцене.
Апофеоз – Фестиваль. Гигантский мавзолей под открытым небом. Звукорежиссеры современные бальзамировщики. Они впрыскивают в колонки адреналин, стероиды и чистый, дистиллированный децибел. Ты стоишь в толпе. Пиво стоит как бутылка хорошего виски. Запах пота, травы и жареной индейки. На сцене либо Зомби Легенда (ходит, мычит, играет свои хиты с видом человека, разгребающего лопатой собственный прах), либо Франкенстейн Нью Блад (искусственно сшитый кусок мяса с диким взглядом, чей «протест» прописан в контракте пунктом 4.б).
Ты поднимаешь кулак? Кричишь? Прыгаешь? Конечно. Это ритуал. Некрофильская дискотека. Мы все тут его участники. Мы платим за право тыкать палкой в разлагающееся тело и радоваться, если оно дернулось. Мы финансируем морг.
А глубокой ночью, когда последний вандал уполз в свой гостиничный номер «эконом», Менеджер Труппы снова заходит в холодильник. Поправляет галстук из сотен. Поплевывает на палец, стирает пятнышко с лакированного гроба-футляра для гитары. Пульс? Ноль. Дыхание? Только от кондиционера. Прибыль? О, да. Стабильная, как трупное окоченение.
Рок мертв, детка. Давно. Смирись. Но пока есть розетки, колонки и толпы, жаждущие инъекций ностальгии, его будут включать. Как лампочку. Как микроволновку. Как кассовый аппарат.
Приятного прослушивания. Не забудь купить футболку на выходе.