Утро в доме пахло варёными яйцами и прогорклым детством. Всё было как обычно на поминках: неуютные стулья, застольный буфет с облезлой мраморной крошкой, подносы с холодной курицей, рюмки, накрытые кусочками чёрного хлеба. Тётя Лида шепталась с тётей Верой, бабушка Оля снова забыла, где оставила палку, а Борька — младший сын, — курил в подъезде, глядя в темень, где когда-то стояли велосипед и два самоката.
— Где этот Боря шляется, я не понимаю, — хмурился Андрей, старший, седой уже, но всё ещё с военной выправкой и лицом, будто с афиши времён СССР: такие люди были у нас на заводах, и в космосе, и на бронепоездах. — Через полчаса батюшка приедет.
— Дай ему выдохнуть, — вздохнула Оля, их двоюродная, с усами над губой и теплотой в глазах, — не всем легко, понимаешь?
— А кому легко? Я вот в армии был, когда мать умерла. И ничего.
Отец их умер тихо. Уснул в кресле перед телевизором, где шёл повтор "Поле чудес", и так и не проснулся. Врачи говорили — сердце. Сестра из поликлиники поджала губы: "Давно надо было лечить, но он ведь упрямый был, как вы все".
Они хоронили его на деревенском кладбище, куда ездили только на Троицу. Гроб в машину, венки в багажник, слёзы в платок. У гроба — Андрей, в костюме, что носил на выпускной дочери. Боря в джинсах и синих кедах — не доглядел, как надо. И как всегда между ними встал отец. Даже мёртвый — между.
Поминальный стол всё расширялся, как болото после дождя. Сначала сидели родственники, потом соседи, потом пришли какие-то дальние — "это вот с работы, Сашины". Кто такой Саша, никто уже не помнил, но все кивали. Говорили речи. Плакали. Вспоминали.
Андрей сидел, сжав зубы, как будто держал оборону. Иногда поднимал взгляд на Борю. Тот наливал по капле, закусывал солёным огурцом, не глядя. Разговора избегали. Только раз:
— А помнишь, как он нас учил на велосипеде кататься? — вдруг выдохнул Боря, как будто задохнулся.
— Меня не учил. Я сам научился, — сухо ответил Андрей. Боря не стал спорить.
После батюшки, поминальной лапши и "Варвары-красы", что шла из телевизора, остались только близкие. Кто-то пил чай, кто-то плёлся по кухне, кто-то искал розетки зарядить. Андрей с Борей пошли в отцовскую комнату — разбирали вещи. Словно копались в недрах его головы. Шкаф, воняющий лавандой и старой бумагой. Пиджаки с заплатами. Книги, подписанные аккуратным, округлым почерком. Пыль, как паутина лет — липла к пальцам.
— Зачем ты приехал вообще? — вдруг спросил Андрей. Не глядя. Бросая свитер в мешок.
— Это ты меня гонишь?
— Я спрашиваю. Ты последние три года с ним говорил хоть раз?
— А ты? Ты только орал на него. Кричал, что надо переоформить квартиру, что он "дед маразматичный". Я хотя бы не трогал.
— Я помогал! Деньги слал, продукты привозил, в больницу возил! А ты где был? Ты — артист! Ты — на гастролях!
— Я хотя бы не делал вид, что он мне обязан! Я не лез со своим порядком в его старость.
Голос Андрея задрожал. Он сел на кровать, сжав лоб ладонями. Потом швырнул в стену отцовскую кепку.
— Ты всегда был его любимчиком. Всё тебе прощал. А я пахал, чтобы нас всех вытянуть, когда мать умерла.
Боря встал, подошёл к шкафу, тихо-тихо:
— Любовь — не значит "прощал". Он меня просто не понимал. А тебя — уважал.
— Это ты себе так придумал. — Андрей вытер нос. — Он всегда говорил: "Боря — артист, душа компании".
— А про тебя — "Андрей — опора". Мы оба ему были нужны. Просто по-разному.
В ящике, где лежали старые очки, комиксы и пыльные жетоны, Боря нащупал записную книжку. Облёпанную, с облезшей кожей. На корешке — стёртая надпись. Открыли.
На первой странице — рисунок. Два мальчика в шарфах, держатся за руки. Подпись: "Андрей и Боря. Мои мальчики. 1986". Почерк — отцовский. Дальше — даты, строчки, обрывки фраз. Как будто отец оставлял закладки в жизни.
"Андрей сдал на права. Был такой серьёзный. Гордость моя."
"Боря в школьном спектакле играл Водяного. Я рыдал, прятался за шторой. Голос у него — как колокольчик."
"Андрей привёз картошки целую машину. Устал, но не жаловался. Такой стал мужчина."
"Боря прислал открытку из Питера. Снежная. Я держал её под подушкой."
"Скоро не смогу к ним ездить. Сил всё меньше. Но люблю их. Оба — мои."
Андрей смотрел в книжку, будто в зеркало, где увидел, что борода седая, глаза уставшие, а сердце — деревянное. Боря сидел на полу, не моргая. Только губы подрагивали.
— Почему он никогда не говорил нам этого? — прошептал Боря.
— Потому что не умел. Он был из тех, кто любовь молотком забивает, а не шепчет.
— А мы ждали шепота.
— А он ждал, чтобы мы поняли без слов.
Они долго молчали. На кухне что-то стучало — наверно, Оля рылась в кастрюлях. Потом послышался чей-то храп, смешанный с бормотанием телевизора.
Боря встал. Достал из холодильника две рюмки, нарезал сало, поставил хлеб.
— За него?
— За него, — кивнул Андрей.
Выпили. И вдруг — оба начали смеяться. Не громко, не весело, а как сквозь слёзы, сквозь злость, сквозь память. Смех был как шелест старой газеты. Как скрип кровати, на которой отец лежал последние месяцы. Как воробьиное пение у окна.
— Помнишь, как он с ведром гонялся за козлом?
— А как он шепелявил, когда зуб выпал, но всё равно читал стихи на Новый год?
— А как он сказал маме: "У меня сын — Карузо", и показал кассету, где ты фальшивил весь концерт?
Они сидели в отцовской комнате, как когда-то — мальчишками, летом, под одной простынёй, когда гроза и страшно, а рядом — брат. И от этого — не так страшно.
А в углу стояло кресло. Пустое. На нём лежала кепка. И дневник.
Прошло много часов. Утро в окно вошло, как непрошеный сосед. Стукнула дверь. Кто-то выходил. Кто-то уже не вернётся.
Андрей взял дневник, завернул в рубашку отца.
— Я его заберу. Пусть будет у меня.
— Пусть, — сказал Боря. — А я кепку. Если не возражаешь.
— Не возражаю.
Они вышли из комнаты, не закрыв дверь. Там оставалась тень. Пахнущая варёными яйцами, мятными леденцами и чем-то совсем неуловимым. Домашним. Простым. Вечным.
Понравился рассказ? Оставьте комментарий — Ваше мнение вдохновляет! И не забудьте поставить лайк, чтобы поддержать мой мир историй.