«Между бессонной ночью и чашкой утреннего кофе проходит целая жизнь — жизнь, где решения даются болью, а слова оборачиваются тишиной. В этой главе Надя окажется на границе — между привычным и новым, между страхом и свободой. Еще нет конца, но уже видно, что дорога изменилась. Кто-то уйдет, а кто-то наоборот появится. Что-то закончится, а что-то начнется. Но останется главное — человеческое тепло, которое не продашь и не купишь».
Глава 35
Маме Надя ничего не рассказывала: ни про долги, ни про Артема, ни про страх, который по ночам к горлу подбирается. Зачем? Она и так не очень хорошо себя чувствует: сердце пошаливает, давление поднимается, с легкими серьезная проблема.
Бывало, глянет Надя на мать — взгляд теплый, но уставший, хотя от всех забот освобождена.
Когда стали жить во дворе кафе, то и с готовкой стало попроще. Таня стряпала лишь тогда, когда хотела, и что-то необычное: тортик испечет, салатик какой-то придумает, гренки пожарит.
Надя старалась все время улыбаться, шутить, да каждый раз это с трудом давалось.
Но и Таня жалела свою дочку: на здоровье не жаловалась, а наоборот, говорила:
— Надюша, все в порядке, отлично себя чувствую.
Но Надю-то не проведешь. Работая в больнице, она всякого насмотрелась, и многое понимала.
Таня все время тревожно глядела на дочь эти дни и спрашивала:
— Надь, все в порядке?
— Потерпим, мам… Все образуется потихоньку. Не все сразу. Новое место.
Ради мамы и стоит держаться. А как? Когда просто сшибают с ног, не оставляя шанса?
Надя и сама чувствовала себя не очень хорошо последнее время: тошнота по утрам, а иногда даже и рвота, аппетит совсем пропал, время от времени кружилась голова чуть ли не до обморочного состояния. И с женскими делами какая-то странность. То есть, то нет. Надо бы к доктору! Да когда? И что-то страшно.
…Поздним вечером мама позвала Надю на кухню.
— Сядь, — сказала, наливая ей чай. — Горячий, пока не остыл. Попей. Замотанная вся, одни глаза остались. Не расскажешь? Ты только не держи в себе, доча. Хоть иногда со мной говори. Я ведь вижу все… Никто ничего не говорит. Но я ж не дура. Давай посоветуемся. Может, помогу чем.
Надя молчала, ком встал в горле.
— Думаешь, я ничего не чувствую? Думаешь, я совсем беспомощная, больная? Зря, Надя. Я может, и не пойду, не сделаю — сил не хватит, но душа-то у меня живая. Я ж мать.
Надя взяла ее за руку.
— Мам, я берегу тебя. Пока справляемся. Когда станет невозможно терпеть — я расскажу.
— А я берегу тебя, глупенькая. Только уже не могу как раньше. Силы не те…
Так молча сидели долго. Мать и дочь. Двое друг у друга на земле. Потом мама провела ладонью по ее волосам, будто девочка снова перед сном пришла прижаться.
И Надя вдруг поняла — не одна, даже если молчат. Даже если обе берегут друг друга — все равно это больше, чем одиночество.
— Помнишь, Надюш, как мы с твоим отцом вишню сажали? — вдруг нарушила тишину Татьяна. — Ты еще совсем маленькая была, Алешка и вовсе не родился. Бегала босиком, вся в пыли, волосы липкие от жары… А он взял тебя на руки, поднял высоко-высоко, сказал: «Вот наша помощница растет!» И ты смеялась — так звонко, так счастливо…
Надя молчала, только кивнула, смутно вспомнила… слезы покатились. Как давно это было. Как недавно это было.
— Мы тогда бедно жили, — продолжала мама. — Но весело. Папа пел все время, баловался, шутил. Помнишь, как он пирожки крал, еще горячие? Быстро запихивал в рот, обжигался…
— Помню, — улыбнулась Надя.
— И говорил: «Я горячее люблю. Пирожок — не пирожок, если он холодный!»
Мама замолчала, потом тихо добавила:
— Он нас любил, сильно. Я иногда думаю — может, я его недолюбила, не удержала, не уберегла… но я ведь и не обвиняла его…
Надя обняла мать, положила голову на плечо:
— Мам, не вини себя. И спасибо тебе.
Мама кивнула, поцеловала волосы Надюшки.
— Это тебе спасибо, моя хорошая. Ты самая лучшая дочь на свете: светишь, когда темно.
И Надя решилась:
— Мама, завтра собрание соберу. Будем решать, что делать дальше. Ты не ходи. Тяжело будет. Я сама…
Мать кивнула.
— Наверное, придется продать кафе, не справимся мы, мам! Задавят нас крупные предприниматели. Купим снова дом, но маленький. Зачем нам такой огромный? А на оставшиеся деньги две однушки. Я уж с Анжелкой говорила. Будем их сдавать. Однушки лучше всего сдаются. Этих денег хватит на то, чтобы с голоду не умереть. А я пойду работать.
— Куда?
— Анжела обещала научить всем премудростям ее бизнеса.
— Вот и хорошо, Наденька. Вот и хорошо. Задел у нас будет — аренда за две квартиры. Не как раньше — гол как сокол. Не страшно. Как-нибудь, как-нибудь…
— Да, мамочка. Только ты не болей. Я очень за тебя боюсь.
— Не буду, дочуня! Не буду.
Зайдя в свою комнату, Надя позвонила всем сотрудникам и предупредила, чтобы завтра рано не приходили, а пришли к десяти утра, пирожки выпекаться не будут.
Прежде чем сделать следующий звонок, Надя вытянулась на кровати и вспомнила тот день, когда они с Милошем поехали в город вдвоем, когда он признался ей в любви. Это было больно и прекрасно одновременно. Надя улыбалась. Сколько раз она вспоминала этот эпизод своей жизни и столько же раз она чувствовала, как это прибавляет ей сил.
Вот и сейчас она снова решительно взяла трубку, вытащила визитку Сергеева.
Как только он ответил, она сказала твердо:
— Пирожков больше не будет. Дядю Колю зря не гоняйте. Кафе выставлено на продажу. Желаю удачи в других проектах.
Он тут же принялся что-то кричать, угрожать, но Надя не слушала, а просто отключилась.
Утром Надя подошла к зеркалу, посмотрела на себя внимательно. Лицо серое, под глазами залегли тени, волосы кое-как собраны, опять невыносимая тошнота с утра, пока что-то не съешь. Вот что происходит? Снова печень? Как в детстве…
Вздохнула, открыла ящик комода, достала помаду, провела по губам, подкрасила ресницы, припудрилась.
— Ну хоть не совсем покойник.
Секунду подумала, добавила вслух:
— Да и покойникам нынче получше — спят, и никто их не дергает.
Усмехнулась и пошла встречать своих в кафе. Там заварила себе кофе, поставила чашки на стол, на большое блюдо выставила простое угощение: печенье, конфеты, кусочки пирога — мама вчера пекла.
Сама едва держалась — бессонная ночь, тревожные мысли, тошнота изматывающая, и все же стоять надо.
К половине десятого начали подтягиваться свои. Первым пришел Петрович — хмурый, как всегда, с сигаретным духом и, несмотря на угрюмость, с теплым взглядом.
Потом пришла Дуся — непривычно молчаливая. Майя влетела как вихрь — сонная, смешная, чуть растрепанная:
— Дед, привет. Всем драсти. Я не опоздала?
Чуть позже пришел Денис, и Анжела с Левой вместе.
Когда все собрались, Надя не стала ходить кругами. Сказала сразу:
— Дорогие мои, я очень рада, что вы были в моей жизни! Недолго, но были.
Дыхание прервалось, выступили слезы, Надя не смогла дальше говорить. Все встали и подошли к ней, обнялись. Майя и Анжела тоже заплакали, дольше всех продержалась Дуся, но и она всхлипнула громко, а потом просто зарыдала навзрыд почти басом.
— Никогда у меня не было такого хорошего коллектива, и не будет уже, — прошептала Надя.
Когда все немного успокоились, она выпила воды и совсем тихим голосом проговорила:
— Вы уже поняли, мои хорошие, что мы расстаемся. Да, это так. Вчера дядя Коля привез мне расчет — копейки. Я тут же позвонила Артему. Этот подонок ответил, что у них еще ничего не налажено, прибыли нет, и мы должны подождать. А с какой такой радости мы должны ждать, когда у него попрет? Да и если попрет, то мы никогда об этом не узнаем, и он будет платить нам копейки всегда. Это уже не бизнес, это не партнерские отношения. Нас хотят просто тупо доить. Я решила — кафе будет продано.
Все молчали. Только Майя тихо выдохнула:
— Ох…
Надя продолжала:
— Мы старались, боролись, держались, но крупный игрок сожрет нас обязательно. И смысла в наших надеждах на его честность нет. Мы не должны страдать ради чужих прибылей. Надо жить, а не выживать.
Петрович хмыкнул, но в голосе прозвучало уважение:
— Значит, решено?
— Да, — кивнула Надя. — Я уже позвонила ему и сообщила, что пирожков не будет. Кафе выставлено на продажу.
— Что ж дальше, дочка? Как жить с Таней станете? — спросил Петрович.
— Продадим кафе, купим небольшой домик и две однушки. Анж говорит, что денег хватит.
Все глянули на Анжелу, она утвердительно кивнула.
— Переезжать в другой город я не решаюсь. Здесь все свое, родное, да и вы теперь у меня есть. Мы ведь будем дружить? — Надя посмотрела на всех с теплотой и любовью.
Все опять поднялись не сговариваясь и снова обнялись.
— Только не реветь! — зычно крикнул Петрович. — Бабы! Спокойствие, только спокойствие.
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️