2. VII. 2011
Сегодня второе июля, как оказалось, день рождения чернокожего певца, чьи две простые, как его имя (Джимми Джонс) песенки очень точно отражают эпоху, когда многие вещи еще не получили развития, и в них обитал особый дух, чья власть с годами лишь окрепла, хотя это власть над отдельными личностями, а не над вкусами масс.
Быль за сказкой не угонится...
До появления цифровых сборников старого материала многое можно было послушать один-единственный раз, да и то фрагментарно, чаще всего по радио, или в перепетой, осовремененной версии. Как, например, тот же Locomotion, воскрешенный Марком Фарнером подобно новозаветному Лазарю. Чуть помедленнее, шагами веселого каменного гостя. "Паровозик" Малышки Евы не встретил понимания у фанатов We're an American Band, не готовых к пересадки на детскую железную дорогу, едва отведав прелестей взрослой жизни.
Handy Man (так же в замедленном темпе) выпустил Джеймс Тэйлор. Версию Дэла Шеннона напел мне один филолог-американец. К оригиналу я подобрался, выдумывать не буду, наверное уже при Горбачеве. Филолога звали Джерри Кац, он лично знал Аллена Гинзберга и Фила Окса - говорил с ним по телефону перед самым суицидом...
Приятный чувак в бороде и очках, признавшийся, что, общаясь со мной, испытывает странное чувство, будто прилетел из Нью-Йорка в Нью-Йорк.
C неуловимой Good Timin’ повезло больше. Один человек успел ее перебросить с эфира на магнитофон в лучших традициях шестидесятых годов, подкараулив, как тогда поступали, на короткой волне, предусмотрительно прибрав в начале уровень записи, чтобы песня как-будто выплывала из хаоса и небытия, а не резко ( железом по стеклу) атаковала без предупреждения.
Грамотные люди так делали. И в отсутствие начала (не путать с незавершенностью) тоже был свой кайф - годами угадывать утраченное вступление к шлягеру, который уцелел лишь частично.
Кто же этот человек?
Имени его не сохранилось. Знаю, что водил мотоцикл, и даже давал прокатиться на нем Азизяну. Возможно, под видом "у дядьки", Азизян, как в индийском кино, общался с биологическим отцом, будучи ни капли не похож на пьяницу-инжера "папу Жору", обдающего перегаром не только через порог, но и в телефонную трубку. В общем "Ночной мотоциклист".
Расскажи Мэри Джейн, какой он, твой Джимми.
— У него глаза зеленые, а волосы черные.
— Еще что?
— Папы-мамы нет.
— Еще что?
— Веснушек нет.
— А что есть?
— Сабля.
— А еще что?
— Не знаю, — сказала Рамона и снова стала почесываться.
Лента не слетела серпантином с небес. Это в прямом смысле был подарок вполне конкретного филантропа. И этим филантропом выступил мой школьный фрик-френд Азизян, в миру Матвиенко Саша.
Результат его поездки к дядьке в Хмельники - трехсотка восточно-германской ленты ORWO, экономно на девятой скорости от начала до конца заполненная дядькиными трофеями с эфирной тропы.
Англоязычная фирма начиналась не сразу - в начале шли какие-то леткисы и сиртаки, песни на румынском, но ближе к середине первой стороны вдруг с большим зашкалом, дядька явно в восторге вывернул регулятор громкости, врубалась Дасти Спрингфилд - один в один: не проси, чтоб остался я, чтоб опять не скитался я...
Cразу за нею “Хенки Пэнки” в исп. Томми Джеймса - всё это не с начала, но в особой атмосфере актуального времени.
Вторая сторона была еще солидней - необычайно гулкие и забойные Jailhouse Rock Элвиса и Reddy Teddy Литтла, минут пятнадцать раннего Хейли, какой-то шустрый тинейджер (оказалось, Томми Сэндс) с хвостиком Maybelenne, и главное сокровище - Living Loving Doll Клиффа с потрясающим эхо и всеми инструментами наверху.
По этой вещи я мысленно выстраивал идеальный саунд танцевальных составов тех лет.
В общем будь я человеком поколения дядьки, я бы сказал не бобина, а “золотая богиня”, за поиском которой в те дни следила масса буйных голов.
Кому и для кого он всё это выписывал, “молча слушая транзистор”, в момент самих записей ответить ему было трудно.
На катушку, как веревка на карниз, оказалась намотана вся жизнь человека между снятием Хрущева и гибелью Гагарина. И намотал он её туда самолично.
Немецкая лента рвалась редко, она была прочна как горб или ящик Пандоры, который я тем летом особенно часто слушал в исполнении Aerosmith, и загадочный безымянный “дядька” - составитель бобины, был еще жив. Он повесился гораздо позже.
Крепкая лента пошла по рукам, многое стало мне доступно в оригинале, и я, как мог, щедро делился старым репертуаром с ностальгирующими бухариками.
Один из них обратил внимание на завуалированное твистовое соло на рояле в песенке Анофриева “Будет солнце или туча”, с двусмысленным пиететом отметив - видал, как грамотно ввернул! Он сам лабал на клавишных в "Колосе", "Березках" и "Дубовом Гаю".
Собственно, это он опознал "анофриева", но я не уверен, что это был именно Анофриев, а не кто-нибудь еще.
Надо сказать, что советских песен в хрестоматии (в моем дворе росли и бегали сразу два олигофрена с кличками “Кампарация” и “Крестомасия”) дядьки-висельника было всего две: подтвистованный "Анофриев", и, как ни странно, Миша Ножкин (под рояль, не под гитару) с историей мальчика, который, решив бежать, я подозреваю, что на Запад: взял мешок ванильных сухарей,но повстречался с папой у дверей...
И понятно, что потом с ним сделал этот папа, сардонически комментировал Азизян, не переваривая ни Анофриева, ни Ножкина. Впрочем, я не уверен, что это был Ножкин.
Но бобину доставил и вручил честно и кому следует. Нам. То есть - мне.
Быль за сказкой не угонится.