Глава 1
В кухне пахло молоком, детской кашей и немного — гарью. Каша, как водится, подхватила снизу — отвлеклась на мультики.
— Маша, ну ешь быстрее, — сказала я, отставляя кастрюлю и дуя на ложку. — Остынет — уже невкусно будет.
Маша сидела, завернув ноги в узел под табуретом, и водила ложкой по тарелке. На экране планшета бежал заяц, а за ним — волк. Беззвучно, потому что папа ещё спал. У него была ночная смена, и теперь он лежал в спальне, накрывшись с головой, будто бы зимует.
Я посмотрела на часы. Пальто всё ещё не застёгнуто, сапог одет только один.
— Машка, давай быстрее. Ну, мы опаздываем!
Она нехотя вздохнула и соскользнула с табурета. Я помогла ей влезть в рукава, натянула шапку, которая постоянно сползала на глаза.
— А ты красивая, — вдруг сказала она, глядя вверх.
Я рассмеялась. Откуда она это? Я в старом свитере, с хвостом на макушке, с пятном от каши на груди.
— Это тебе за терпение, — сказала я, — и за то, что ты ешь мою подгорелую кашу.
Мы вышли во двор. Мороз был сухой, солнце щурилось сквозь голые ветки. Я отнесла Машу до садика и, пока она переобувалась, смотрела, как снег на ступеньках уже превратился в ледяную гущу.
Вернувшись домой, я села за стол, налила себе холодный кофе из утренней кружки.
На кухне было тихо. Папа вставать не спешил.
Я смотрела в окно. Там, за стеклом, всё было привычно и буднично: маршрутка остановилась криво, женщина с пакетом склонилась к ребёнку. Обычное утро. Таких было много. Слишком много.
Мы с Андреем вместе уже семь лет. Всё у нас было: свадьба, съёмная квартира, ипотека, потом — Маша. Он стал работать больше. Сначала я гордилась: «Вот, старается ради нас». Потом начала скучать. Потом — привыкла.
Но сейчас, в этой кухонной тишине, с запахом молока и кофе, я вдруг подумала:
«Он просто устал. Всё это — утомляет. Я сама себе надоела в этих кофтах, с вечно не застёгнутыми пуговицами. Я хочу, чтобы он снова увидел меня».
Слово «сюрприз» всплыло в голове, как пузырик в компоте.
— А что, — сказала я вслух. — А почему бы и нет.
Захотелось купить платье. Не в кредит и не по скидке. Настоящее, с подкладкой, которое шелестит, когда идёшь.
И в парикмахерскую — не только подровнять, а чтобы с душой.
Я посмотрела в сторону спальни.
Он ещё спал.
Ну и пусть.
Я достала телефон и набрала маму.
— Мам, а можешь сегодня забрать Машу после садика?.. У меня просто… дела.
— Конечно, заберу, — сказала мама. — Что за разговор. Вы с Андреем куда-то идёте?
— Ну… — я запнулась. — Просто… вечер вдвоём.
— Вот и правильно, — обрадовалась мама. — Без этого нельзя. Себя терять — последнее дело.
Я отключила звонок. На душе стало легко, как в подростковом возрасте, когда отпрашиваешься с уроков по выдуманной причине.
Я поставила кружку в раковину и вдруг подумала:
«А вдруг и правда получится его удивить? Ну хоть немного. Он улыбнётся…»
Мне хотелось, чтобы он снова посмотрел — и увидел. Меня. Не мать Маши, не жену из кухни, не хозяйку шапок, ботинок и списков на рынок. А меня.
Скоро вечер. И я уже знала — всё будет по-другому.
Глава 2
Мама приехала за Машей к саду, как договаривались. На ней был её любимый синий шарф и та сумка с длинным ремнём, которую она носила, наверное, лет двадцать.
— Ты будь спокойна, — сказала мама, — с Машкой всё будет хорошо. Только не переживай.
Я кивнула и поцеловала дочку в макушку. Она повисла у меня на шее, как обезьянка, и шепнула:
— А ты красивая будешь?
— Очень, — сказала я. — Ты меня даже не узнаешь.
***
Парикмахерская была за углом, маленькая, тесная, с линолеумом, который скрипел под ногами. Возле входа стоял стенд с облезшими прядями — «Русый № 6», «Каштановый № 4».
— Что делаем? — спросила мастер, женщина лет сорока, с чёлкой до ресниц и краской под ногтями.
— Не знаю, — честно сказала я. — Просто… чтоб по-другому. Не как всегда.
Она кивнула, не удивлённая. Видимо, таких у неё много.
Сначала был запах краски. Сладковатый, тяжёлый, как варенье, забытое на плите. Потом — вода. Капала с затылка, стекала за ворот, и я вздрагивала от холодного.
Ножницы щёлкали у уха, как ножи в птичьих лапках.
— Тебе надо мягче форму, — сказала она. — У тебя лицо хорошее, просто спрятано.
Я молчала. Сидела с плёнкой на плечах, в своём коконе.
В зеркале лицо становилось другим. Немного легче. Немного свежее.
Щёки порозовели, глаза будто ожили.
— Вот, — сказала она, встряхнув волосы. — Не слишком смело, но зато живо. Как весна, только без снега.
Я поблагодарила и вышла. Волосы шевелились от ветра, щекотали у висков. Было странное, неуютное чувство — будто я стала собой, но пока никто не знает.
***
Магазин одежды я нашла быстро. Не бутик, нет. Просто отдел в старом торговом центре, где пахло кофе.
Я перебирала вешалки. Всё казалось не тем — слишком нарядно, слишком серо, слишком "не про меня".
И вдруг — оно. Простое платье.
Синим, глубоким цветом, почти в тон глазам.
Сдержанное, но с тонким вырезом у ключиц. Рукав — три четверти.
Ткань мягкая, не мнётся, приятно скользит по коже.
Я надела его в примерочной и застыла.
«Вот бы он посмотрел — и увидел. Чтобы не просто "красивая", а чтобы: "вот она — моя". Чтобы понял».
В груди что-то дрогнуло. Смесь надежды, страха и глупого, девичьего волнения.
Я купила платье и вышла с пакетом, аккуратно сложив чек.
***
У цветочного ларька долго не могла решиться.
— Вам букет? — спросила продавщица.
— Да… фрезии, пожалуйста.
— Белые, розовые?
— Белые. Он всегда говорил, что у них запах… как у весны.
Я поднесла цветы к лицу — пахли чуть горько, чуть сладко. Никакой приторности. Просто — чисто.
«Глупо? Ну и пусть. А вдруг он помнит?»
***
Я шла быстро, но не торопясь. Сумка сбивалась с плеча, подол платья цеплялся за колени.
Скоро он увидит меня.
Такую, какой я давно не была.
Такую, какой он меня, может быть, и не знал.
Я чувствовала, как сердце стучит в висках.
«Он улыбнётся. Он поймёт».
Глава 3
На лестнице в офис пахло пылью и вечерним электричеством — таким, когда лампы уже не греют, а только мерцают.
Я поднялась на третий этаж. Было тихо. Почти все уже разошлись, только в соседнем кабинете кто-то смеялся — коротко, с придыханием.
Я остановилась.
Смех повторился. Женский.
Потом — голос. Его. Низкий, чуть усталый, знакомый до мелочи.
Дверь в его кабинет была прикрыта неплотно. Словно случайно, но не совсем.
Я толкнула её легонько. Она подалась.
В полутьме я увидела стол. На нём — его шариковая ручка, та самая, с чернильным пятном у кнопки. Папка со знаком нашей свадьбы, кажется, валялась рядом, открытая.
Он сидел на краю стола. Она — стояла между его колен.
Её волосы — густые, каштановые — рассыпались по его плечу.
Одна прядь цеплялась за ворот рубашки.
Он держал её за бедро, легко, привычно. Как будто не в первый раз.
Она что-то шептала, а он улыбался. Глаза были прикрыты.
Он не слышал, как я вошла.
Я не двинулась. Не издала ни звука.
Только рука сама потянулась к косяку.
Деревянный, с щербинкой под пальцами.
Мир сузился до этой точки — пальцев, дерева, холодного металла дверной петли.
Я прикусила язык. Сильно. До боли.
Во рту — вкус крови.
Горько. Солёно. Настояще.
Звук в ушах — будто из-под воды. Всё глухо, будто кто-то окунул меня в таз с ледяной тишиной.
Я смотрела.
Словно кто-то другой стоял на моём месте. Не я.
Какая-то женщина в синем платье, с букетом фрезий, глупая и красивая, как из рекламы.
Я развернулась.
Букет выскользнул из пальцев. Не громко упал. Как что-то несущественное.
Позади раздалось:
— Подожди!
Я не обернулась.
Лестница под ногами дрожала. Воздух был пустой. Свет казался чужим.
Я бежала — не потому что надо было спастись.
А потому что остаться — значило умереть.
Медленно.
Без звука.
В синем платье. С фрезиями на полу.
Глава 4
На улице было уже темно.
Лампы над крыльцом жужжали, как сонные осы. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом и июльской сыростью.
Я вышла на тротуар и пошла прямо.
Не помню, в какую сторону.
Просто — оттуда. От него. От них.
Такси стояло у обочины, водитель курил, опираясь на дверь.
— Девушка, поедем?
Я не ответила.
Шла дальше.
В каблуках, по плитке, которая скользила от тонкого дождя.
Цветы остались там, у двери.
Я вспомнила об этом уже на полпути к мосту.
Фрезии, белые, пахнущие весной.
Лежат, наверное, боком, лепестки в пыли.
Он, может, поднял. Может — нет.
Пусть.
Мне уже всё равно.
Платье намокло.
Подол прилип к ногам, на спине — складка от ремня сумки.
Ветер тянул за локоны, спутывал их, как трава запутывается в ногах бегущего.
Где-то сзади послышался голос:
— Подожди!
Он.
Я ускорила шаг.
Слова его догоняли, как листья по ветру, но уже не касались.
Становились тише, чужими.
Как звук кино, которое ты больше не смотришь.
Прошла парк, где когда-то мы гуляли с Машкой.
Сейчас он казался пустым.
Качели скрипели без пассажиров.
На скамейке — пакет, забытый кем-то.
Мимо витрин, где всё отражалось: я — в синем, не по погоде, волосы прилипли к щекам.
И внутри отражения — что-то было не так.
Будто это не я.
А кто-то, кто сегодня умер.
Я не плакала.
Слёзы казались нелепыми. Как рассыпать бисер в лужу — ни звона, ни толку.
Всё уже было — там, внутри.
Тихо.
Пусто.
Я шла, пока не стало понятно: больше некуда.
Ни шагом, ни мыслями.
И тогда остановилась.
Просто — встала.
Посмотрела на руки. На туфли.
На мокрый, измятый подол.
И впервые за вечер подумала:
«А я ведь жива».
Не любимая.
Не красивая.
Но — живая.
И в этом было что-то странно крепкое.
Как чугун, забытый в земле.
Как корень, который не видно, но он держит дерево.
Вечер растворялся.
Город гудел, как улей.
А я стояла — посреди улицы, в платье, которое больше не имело значения.
И дышала.
Глава 5
На кухне пахло яблоками. Словно кто-то только что испёк шарлотку, хотя духовка была холодной. Окно было открыто, занавеска колыхалась от вечернего ветра.
Мама стояла у плиты, перебирала пустую чашку, будто в ней можно было что-то найти.
— Хочешь ещё чаю? — спросила она неуверенно.
Я покачала головой.
— Там вишнёвое варенье осталось. Ты раньше любила.
Я ничего не ответила. Просто сидела и смотрела в стол. На скатерть с мелким зелёным узором.
На свои руки. Пальцы дрожали едва заметно. Ладони были сухие, в складках — тень от света лампы.
Мама положила ложку рядом.
— Что случилось?
Я вскинула глаза.
— Я ведь… хотела устроить ему сюрприз, мам.
— Мм?
— Купила платье. Сходила в парикмахерскую. Даже цветы…
Я замолчала. Горло сжалось.
Мама подошла ближе. Осторожно. Села рядом.
— А он?
— Он был не один.
— …
— У него на столе… — голос сорвался. — Она стояла, а он… держал её. Они целовались.
Я судорожно вдохнула.
— Как в кино. Только… кино изнутри. Когда ты не зритель, а марионетка.
Мама молчала. Губы её дрогнули, но она не перебила.
Я вдруг захохотала. Тихо. Невпопад.
— А я ведь даже язык прикусила, представляешь? Прямо по-настоящему. Чтобы не закричать. До крови.
— Настя… — прошептала мама.
— Не подходи. — Я отодвинулась. — Только не надо жалеть. Не сейчас. Не могу.
Она откинулась на спинку стула. Руки сложила на коленях.
— Не буду. Только рядом посижу.
Прошло несколько минут.
За стеной тихо скрипнула кровать — Машка повернулась во сне.
Я встала, пошла в её комнату.
Открыла дверь.
Там полумрак, ночник светит жёлтым пятном.
Маша спала, уткнувшись носом в подушку.
Ласковая, тёплая, своя.
Я опустилась рядом на пол. Обхватила руками ноги, прижалась лбом к коленям.
Мама подошла чуть позже. Встала в дверях, прислонившись к косяку.
— Хочешь — я его найду. И скажу всё, что думаю.
— Не надо.
— Он знает, что ты видела?
— Думаю, да. Он звал. Кричал что-то. Я не обернулась.
— И правильно.
Мы стояли вдвоём — я у кровати, мама в проёме.
На улице проехала машина. Отблеск фар скользнул по потолку, как водяная змейка.