В те годы я работал на заводе. Тогда многие работали на заводах и фабриках. Мест хватало всем. Зарплаты – тоже. Другое дело с едой.
Период сорокалетней давности называли развитым социализмом. Мне сейчас трудно вспомнить чем его обосновывали. Видимо, был период недоразвитого социализма, только я его как-то упустил. С высоты сегодняшнего дня мне как раз видится, что предшествовавший период был более развитым.
Оторванная от родителей и отчего дома жизнь, в которой ты днём на работе, а вечером ещё и четыре пары в институте, недосыпы, недоедания, шумная и мало благоустроенная общага и прочие прелести – всё это как по щелчку пальцев. Резкий переход.
Ко всему этому в молодости ещё как-то можно приспособиться, кроме одного. Нарастающего с каждым годом чувства несправедливости. Возникал некий когнитивный диссонанс. С одной стороны нам говорили, что мы построили самое справедливое в мире государство. С другой – то, что видят глаза.
К 7-30 утра я приходил на своё рабочее место. Проведя девять часов на территории режимного предприятия, я выходил вечером на свободу и шёл, конечно, в общежитие. По дороге заходил в продуктовый магазин, чтобы хоть что-то там купить на ужин. А там из сытных продуктов остался хлеб, майонез и горчица. Были ещё сухие смеси супов, но от их частого употребления начиналась изжога, а в итоге гастрит или язва желудка.
При этом рядом со входом в магазин лежала огромная стопка пустых ящиков, в которых днём привозили очень дешёвых потрошëнных кур местного или соседнего птицекомбината. Только из распродали ровно в те часы, пока я на заводе что-то очень важное для государства производил. А магазины в те времена были сплошь государственные.
Это к вопросу, из чего у меня накапливалось чувство несправедливости. А ещё у государства и профсоюзов было немало санаториев, в том числе на побережье Черного моря. Я на припомню, чтобы мне хотя бы раз предложили путёвку в санаторий пусть на минимальный срок в 12 дней. Зато на прополку помидоров в соседний с городом овощной совхоз, это пожалуйста. Причём, отказаться без уважительной причины было невозможно. Накапливалось? Конечно.
Я могу ещё долго перечислять атрибуты развитости той эпохи. Нехотя в разговоре вспоминается та жизнь. Кто-то в ней видит романтику, чувство защищённости и ещё... Но в душе, если отбросить пропагандистскую шелуху, осталось лишь чувство несправедливости в "самом справедливом в мире государстве".