Два года назад я выиграл битву, которую не собирался начинать. Я всего лишь одной фразой победил лишний вес своей жены, и теперь живу на руинах нашего брака, заваленный обломками ее идеальной фигуры.
Начну с того, что я люблю свою жену. Любил тогда, люблю и сейчас. Когда мы поженились, Юля была… уютной. Да, это самое правильное слово. Мягкая, смешливая, с аппетитными ямочками на щеках и фигурой, которую принято называть «женственной». Она была моим домом. Домом, в котором пахло не протеиновыми коктейлями и отчаянием, а свежеиспеченными блинчиками по утрам и домашними котлетами по вечерам. Мы могли в субботу вечером заказать огромную пиццу, открыть бутылку вина и, забравшись с ногами на диван, смотреть какое-нибудь глупое кино. Она клала голову мне на плечо, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Да, за пару лет после свадьбы она набрала килограммов десять, может, пятнадцать. Ее фигура стала еще мягче, еще уютнее. Но в какой-то момент я, идиот, решил, что имею право что-то сказать.
Это случилось без злого умысла. Мы разбирали старые фотографии. Вот мы на море, еще до свадьбы. Юля — тоненькая, в смешном бикини.
— Смотри, какая ты тут тростиночка, — улыбнулся я.
— Да уж, была когда-то, — вздохнула она.
И тут я совершил свою роковую ошибку. Я обнял ее и сказал, как мне казалось, очень мягко и заботливо:
— Любимая, ты у меня и сейчас самая красивая. Но ты что-то немножко поправилась. Может, сбросишь чуть-чуть? Килограммов восемь-десять, для здоровья.
Я не говорил, что она жирная. Я не употребил слово «толстая». Я сказал «немножко поправилась». Я думал, это прозвучит как дружеский совет, как проявление заботы. Она тогда ничего не ответила. Просто посмотрела на меня долгим, непонятным взглядом, а потом молча встала и ушла в другую комнату.
А на следующий день начался мой личный апокалипсис.
Из дома исчезли все сладости. Конфеты, печенье, варенье — все, что я так любил к чаю. Потом пропал хлеб, мука и макароны. На ужин меня ждала отварная куриная грудка, пресная, как больничный халат, и салат из огурцов и капусты без капли масла.
— Юль, а это что? — ошарашенно спросил я, глядя в свою тарелку.
— Это правильное питание, — ответила она спокойно, с энтузиазмом хрустя листом салата. — Я решила взяться за себя.
— А что-нибудь… другое есть?
— Тебе надо, ты и готовь, — прозвучал ее ответ, который на ближайшие два года станет ее девизом.
Я пытался бунтовать. Я просил борща, жареной картошки, домашних котлет. Она смотрела на меня своими ясными глазами и говорила:
— Я не буду это готовить. Это вредно. Если ты хочешь травить свой организм, делай это сам.
Я мог сварить себе покупные пельмени или сосиски. Мог заказать пиццу. Она садилась напротив, грызла свой сельдерей и молча, без единого упрека, смотрела, как я ем. И от этого ее молчаливого осуждения кусок не лез мне в горло.
Завтраки превратились в унылый ритуал. Вместо пышных сырников или кружевных блинчиков — серая, безвкусная овсянка на воде. Без сахара, без масла.
— Юль, ну давай ты хотя бы мне блинов напечешь? — взмолился я однажды утром.
— Ты хочешь, ты и пеки блины, — ответила она, не отрываясь от своего смузи из шпината. — Ах, не умеешь… Так учись!
Я никогда не страдал лишним весом. Но я люблю вкусно поесть. То, что я недобирал дома, я наверстывал на стороне. В рабочей столовой я брал двойную порцию. После работы заезжал в пекарню за пирожками или в кулинарию за оливье. Моя жизнь превратилась в жизнь подпольного обжоры. Я ел в машине, пряча чеки, чтобы Юля случайно их не нашла.
Ее трансформация была стремительной и пугающей. Она записалась в спортзал. Сначала три раза в неделю. Потом — пять. Потом — каждый день. Она качалась, сушилась, бегала. Я приходил домой с работы, а она — с тренировки. Вся в мыле, злая, голодная, но с горящими фанатичным огнем глазами.
В какой-то момент ее фигура действительно стала офигенной. Упругие ягодицы, рельефный пресс, точеные руки. Я восхищался ею. Я говорил ей:
«Любимая, ты выглядишь потрясающе! Ты уже достигла идеала!».
Я надеялся, что она остановится. Но она не останавливалась. Она шла дальше. Идеал оказался лишь промежуточной станцией. Она начала «пересушиваться». Ее тело теряло женственную мягкость, становилось жестким, жилистым. Из моего уютного дома она превратилась в холодную, безупречную статую. Но ей нравилось. Она часами крутилась перед зеркалом, любуясь своими мышцами.
Наша социальная жизнь умерла. На дни рождения и праздники она не готовила ничего.
— Новый год? — говорила она. — Так строгай сам оливье и селедку под шубой. Я поем овощной салат и индейку в пароварке.
Когда мы ходили в гости, она сидела с пустым бокалом, в котором плескалась вода, и с контейнером, в котором лежали три листика салата и кусочек огурца. Мои родители сначала пытались ее уговорить.
— Юлечка, ну хоть кусочек курочки под майонезом! Я же сама готовила! — умоляла мама.
— Спасибо, Тамара Ивановна, я не голодна.
Мама обижалась. Отец хмурился. Поездки к моим родителям превратились в пытку, и в итоге Юля отказалась от них совсем.
Я бы, может, и смирился с ее новой зожной жизнью. В конце концов, меня она не трогала. Не сердилась, если я пил пиво с чипсами или ел жирную свинину. Она просто жила в своем отдельном, стерильном мире, а я — в своем. Мы стали соседями по квартире. Вежливыми, отстраненными, чужими.
А недавно я завел разговор о том, что давно пора бы уже. Нам обоим чуть за тридцать. Мы женаты несколько лет. Все друзья уже с детьми.
Я выбрал момент, как мне казалось, удачный. Вечер, мы сидим в гостиной. Я подошел к ней, обнял за ее жесткие, рельефные плечи.
— Любимая, — начал я. — Мы так давно вместе. Может, пора бы уже подумать о малыше? Я так хочу сына… или дочку.
Я ожидал чего угодно. Что она скажет «давай подождем еще годик». Что она скажет «я пока не готова». Но я не был готов к тому, что я услышал.
Она мягко убрала мои руки, повернулась ко мне, и посмотрела на меня своим спокойным, холодным взглядом.
— Нет, — сказала она.
— В смысле — нет? — не понял я. — Но мы же хотели… ты же сама говорила, что хочешь двоих.
— Это было раньше, — ответила она. — До того, как я узнала, чего стоит идеальная фигура.
Она встала, подошла к зеркалу и провела рукой по своему плоскому, твердому, как стиральная доска, животу.
— Я два года своей жизни, каждый божий день, положила на то, чтобы создать вот это тело. Я отказывала себе во всем. Я пахала в зале до седьмого пота. И теперь ты предлагаешь мне все это перечеркнуть? Растянуть кожу на животе? Чтобы моя идеальная грудь обвисла из-за молока и кормления? Чтобы я снова превратилась в ту рыхлую, 74-килограммовую женщину, которая тебе не нравилась? Нет. Никогда.
Она повернулась ко мне. В ее глазах не было ни сожаления, ни сомнения. Только холодная, стальная уверенность.
— Так что дети отменяются. Извини, дорогой.
Я стоял и смотрел на нее. На эту красивую, стройную, чужую женщину. И я вдруг с такой тоской, с такой острой болью вспомнил ту, другую. Мою милую, уютную Юлю с весом 74 килограмма. Ту, которая смеялась, ела пиццу и хотела от меня детей. Я убил ее. Своей одной неосторожной фразой.
Я очень люблю свою жену. Я восхищаюсь ее силой воли, ее выдержкой. Она за два года не съела ни одной конфеты! Не выпила ни капли алкоголя! Она — кремень. Но с другой стороны, она помешалась. Она променяла нашу семью, наше будущее, нашу любовь на кубики пресса и процент подкожного жира.
И я не знаю, что мне делать. Я заварил эту кашу. Я получил то, о чем просил — стройную жену. Но я потерял все остальное. Я заперт в этом браке. Я люблю эту женщину, эту прекрасную ледяную статую. Но я ненавижу ту жизнь, которую она выбрала для нас обоих. Жизнь без детей, без радости, без вкуса. Жизнь, в которой нет места ничему, кроме ее идеальной, никому не нужной фигуры.
