Коробки с рассадой помидоров качались в багажнике на каждой ямке. Я ехала в Мошкино с предвкушением — наконец-то май, наконец-то можно открыть дачу, посадить огурчики, покрасить веранду. Тётка Зина оставила мне этот дом десять лет назад, и каждую весну я чувствовала себя здесь по-особенному. Не женой переводчика Алексея, не бабушкой студентки Маши — просто Мариной, которая может копаться в земле и никому ничего не объяснять.
Свернула к калитке — и замерла. У крыльца стояла тёмно-синяя машина, которую я видела всего пару раз. А на ступеньках, словно хозяин, расположился Игорь с пакетом из магазина и махровым халатом через плечо.
— Маринка! — он махнул рукой, как старому другу. — А я думал, ты завтра приедешь.
Я вышла из машины медленно, будто в тумане. Игорь — младший брат Алексея, разведённый программист, который вечно просил денег в долг и рассказывал о своих неудачах с женщинами.
— Игорь... а ты что здесь делаешь?
— Как что? — он искренне удивился. — Алексей же разрешил. Сказал, что ты не против. Мне после развода негде жить, а тут такая красота!
В груди что-то оборвалось. Словно внутри лопнула натянутая струна.
— Алексей разрешил? — я повторила медленно.
— Ну да. Говорит, ты сейчас в разъездах, дача простаивает. А мне действительно трудно, съёмная квартира дорогая...
Игорь говорил, а я смотрела на свой дом. На веранду, которую красила прошлым летом. На клумбу, где тётка Зина посадила пионы. На окна, за которыми теперь, видимо, жил чужой мужчина.
— Я не знала, — сказала я тихо.
— А? Странно... Алексей говорил, что вы обо всём договорились.
Я поставила коробки с рассадой на землю. Руки дрожали.
Когда муж объясняет, как надо жить
Я дождалась вечера, когда Алексей вернётся с работы. Он сидел на кухне, ел гречку с котлетами и листал новости в телефоне. Обычный вечер, обычный муж. Только я больше не чувствовала себя обычной женой.
— Алексей, мне нужно поговорить.
— Угу, — он не поднял глаз от экрана.
— Сегодня я приехала на дачу. Там живёт твой брат.
— А, да. Забыл предупредить. Игорь попросился на месяц-другой, пока квартиру не найдёт. Ты же всё равно туда не ездишь.
Вот так. Просто и буднично. Как будто речь шла о том, дать ли соседу наш пылесос.
— Алексей, это мой дом.
— Наш дом, — поправил он, наконец подняв глаза. — Мы же семья. И потом, ты сейчас постоянно куда-то мотаешься с этими переводами. Дача пустует.
— Но ты мог спросить.
— Спросить? — он отложил вилку, и в голосе появилось раздражение. — Марина, не будь эгоисткой. Человек в беде. Брат всё-таки. А ты что, каждые выходные туда ездишь? Последний раз когда была — в сентябре?
Я молчала. Он был прав про сентябрь. Работы прибавилось, заказчики требовали срочных переводов...
— Вот видишь. А Игорь хотя бы дом проветрит, печку затопит. Дача и для него польза, и нам.
— Нам?
— Ну да. Дом не будет пустовать. Это же разумно.
Он снова взялся за вилку, давая понять, что разговор окончен. Алексей всегда умел это делать — ставить точку там, где я ставила многоточие.
Когда подруга говорит то, что ты боишься услышать
Я приехала в Калязин к Ленке в половине одиннадцатого вечера. Мы дружили ещё со студенческих времён, когда обе учились на переводчиков в Питере. Теперь она преподавала английский в местной школе и жила одна после смерти мужа.
— Садись, расскажи что случилось, — Ленка поставила чайник и достала печенье. — По телефону ты говорила странно.
Я рассказала. Про Игоря на крыльце, про Алексея с его "ты же всё равно не ездишь". Ленка слушала, иногда качая головой.
— Знаешь, у меня похожая история была, — сказала она, когда я замолчала. — Только с машиной. Васька взял и подарил мою машину племяннику, даже не спросив. Сказал: "Ты же водить толком не умеешь".
— И что ты сделала?
— Ничего. Стерпела. Решила, что раз не вожу особо... — Ленка усмехнулась горько. — А потом поняла: дело не в машине. Дело в том, что он просто не считал меня человеком, способным принимать решения.
Мы сидели на кухне, пили чай с мёдом. За окном шумела ива — такая же росла у тётки Зины.
— Мариш, а ты сама-то как? Хочешь на дачу ездить?
— Хочу, — ответила я, и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Очень хочу. Просто раньше казалось, что работа важнее. Что семья важнее. А дача — это так, баловство.
— Это не баловство. Это твоё.
Я достала телефон, открыла приложение участкового. Начала писать заявление о самоуправстве. Но на середине остановилась и удалила текст.
— Не через полицию, — сказала я. — Сначала попробую сама.
Я приехала на дачу рано утром, когда роса ещё блестела на траве. Игоря не было — видимо, уехал на работу или по делам. Лучше так. Мне нужно было побыть одной в своём доме.
Зашла внутрь. В спальне на моей кровати лежали мужские джинсы и рубашка. На кухонном столе — остатки завтрака, немытая чашка. В холодильнике — пиво и колбаса. Дом пах чужим одеколоном.
Я не злилась. Странно, но злости не было. Была какая-то холодная ясность, будто я наконец проснулась после долгого сна.
Аккуратно сложила Игореву одежду в сумку, которую нашла в шкафу. Убрала продукты в пакет. Заправила постель, вымыла чашку. Словно готовила дом к отъезду гостя.
Потом села за кухонный стол и написала записку: "Игорь, я не сдаю этот дом. Он мой. Твои вещи — в сумке на веранде. Ключи оставь в почтовом ящике. Без обид. Марина."
Перечитала. Добавила в конце: "P.S. Если понадобится временное жильё — могу помочь найти съёмную квартиру. Но не здесь."
Положила записку на стол, придавив солонкой. Взяла ведро и пошла поливать тётину сирень. Она как раз собиралась зацвести.
Работала в огороде до обеда. Высадила рассаду помидоров, прополола клумбу с пионами, подвязала плетистую розу. Руки в земле, солнце на спине — я чувствовала себя живой впервые за много месяцев.
Когда уезжала, оставила на веранде сумку с Игоревыми вещами и пакет с продуктами. Ключи положила в почтовый ящик, как написала в записке.
Когда мужчина впервые извиняется по-настоящему
Игорь ждал автобус на остановке возле сельмага. Я не планировала с ним встречаться, просто ехала мимо в город. Но увидела его сутулую фигуру с сумкой в руках и остановилась.
— Игорь.
Он обернулся. На лице не было ни злости, ни обиды — только усталость.
— Привет, Марина. Я получил твою записку.
— И как ты?
— Снимаю комнату в Твери. Дороже, чем планировал, но справлюсь, — он помолчал, потом добавил: — Ты права была.
Я не ожидала этого. Приготовилась к упрёкам, к жалобам на жестокость, к попыткам пристыдить. А он сказал, что я права.
— Права в чём?
— Я должен был спросить тебя, а не слушать Алексея. Дом твой. И решение тоже твоё.
Мы стояли на пыльной обочине, рядом росли одуванчики и крапива. Вдалеке показался автобус.
— Игорь, я не хотела тебя обидеть...
— Не обидела. Открыла глаза, — он поднял сумку. — Знаешь, я всю жизнь привык, что за меня кто-то решает. Сначала родители, потом жена, потом брат. А теперь понял: может, пора самому думать, где жить и как жить.
Автобус остановился, Игорь сел у окна. Помахал мне рукой — просто и дружески. Как будто между нами вдруг появилось уважение.
Я стояла на остановке и думала: а что, если это и есть настоящие перемены? Когда люди не обижаются, а понимают. Когда не защищаются, а признают.
Юрист оказался молодым и обстоятельным. Объяснил, что дарственная на внучку — дело простое, если нет споров между родственниками.
— А споры будут? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но даже если будут, я готова.
Маша приехала на дачу в субботу утром с рюкзаком и складным столиком.
— Бабуль, ты серьёзно? — она читала дарственную, широко улыбаясь. — То есть это теперь мой дом?
— Твой. Делай с ним что хочешь.
— Тогда первым делом перекрасим забор. А потом поставим солнечные батареи — я в институте проект делала про автономные дома.
Мы красили забор до вечера. Маша рассказывала про учёбу, про планы стать архитектором, про то, как хочет превратить дачу в экспериментальную площадку для своих идей. Я слушала и думала: как же хорошо, когда у дома появляется будущее.
— Бабушка, а дедушка не будет против?
— Не знаю. А если будет — разберёмся.
— А мама?
— Мама давно мечтает, чтобы у тебя было своё место. Поддержит.
Вечером мы сидели на веранде, пили чай с вареньем из тёткиной вишни. Маша чертила в блокноте план будущих переделок, а я просто смотрела на неё и радовалась. Впервые за много лет я сделала что-то не для мужа, не для семейного мира, а для себя. И это оказалось правильно.
Когда приходится объяснять очевидное
Алексей появился через неделю, в субботу днём. Я была на даче с Машей — мы сажали цветы вдоль новенького жёлтого забора. Услышав знакомый звук мотора, я выпрямилась и вытерла руки о фартук.
— Марина! — он вышел из машины решительно, но, увидев Машу, сбавил тон. — Привет, Машенька.
— Привет, дедуль, — Маша помахала ему лопаткой. — Смотри, какая красота получается!
Алексей обвёл взглядом забор, клумбы, солнечную панель на крыше сарая.
— Марина, нам нужно поговорить.
— Говори.
— Наедине.
— Маша в курсе всего. Говори при ней.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил тише, но с обидой:
— Игорь рассказал. Ты выгнала его как собаку. А теперь ещё и дом дарИшь... Это же предательство, Марина.
— Чьё предательство?
— Семьи. Нас с тобой. Тридцать пять лет вместе, а ты...
— А я что? — я положила лопатку и посмотрела ему в глаза. — Распорядилась своим домом? Или перестала молчать, когда за меня решают?
— Ты знаешь, что я имею в виду. Мы же семья.
— Семья — это когда спрашивают, а не ставят перед фактом. Семья — это когда "наше", а не "моё, потому что я мужчина".
Маша перестала копать и внимательно слушала. Алексей заметил это и снова сбавил тон.
— Хорошо, может, я был неправ. Но зачем такие крайности? Дарственная на внучку...
— Крайности? — я усмехнулась. — Алексей, ты привык решать за меня тридцать пять лет. Я привыкла соглашаться. Но с этого дня — нет. Больше не буду.
Он постоял, глядя на жёлтый забор и солнечную панель. Потом кивнул Маше:
— Удачи тебе, внучка. Дом хороший.
И уехал. Не хлопнув дверью, не устроив скандал. Просто уехал.
Когда ты наконец чувствуешь себя собой
Закат над Мошкином был особенно красивым — розовым и золотым, как в детских сказках. Мы с Машей сидели на веранде, я пила травяной чай, а она рисовала эскиз будущей беседки.
— Бабуль, а тебе не страшно? — спросила она вдруг.
— Чего?
— Ну, что дедушка обиделся. Что дядя Игорь... В общем, что всё изменилось.
Я подумала. Страшно ли мне? Алексей вчера вечером пришёл домой мрачный, поужинал молча и весь вечер смотрел телевизор. Мы не ругались — просто молчали. И это молчание было другим, не привычным. В нём чувствовалось, что что-то между нами сдвинулось навсегда.
— Знаешь, Машенька, а мне не страшно. Мне... легко. Будто я всю жизнь играла роль, а теперь наконец могу быть собой.
— Какой собой?
— Не "женой Алексея", не "бабушкой Маши", не "тёткой племянникам". Просто Мариной. Которая может сама решать, где жить, кому давать ключи от дома, что сажать в огороде.
Маша улыбнулась:
— А я думала, что только молодёжь может так кардинально менять жизнь.
— Да ну, — я махнула рукой. — Возраст тут ни при чём. Просто иногда нужно время, чтобы понять: ты имеешь право на собственные решения.
Мы допили чай, когда уже совсем стемнело. Маша уехала в город, а я осталась ночевать на даче. Первый раз за много лет — одна, в своём доме, который теперь принадлежал ей.
Лежала в кровати, слушала, как шумят листья за окном, и думала: может, это и есть счастье? Когда тебе ничего не нужно доказывать, ни перед кем не оправдываться, ни с кем не договариваться. Просто жить.