Похороны как театр: искусство скорби в ранней Республике
В мире Древнего Рима, где жизнь была хрупкой, а смерть — постоянной спутницей, проводы в последний путь превращались в тщательно срежиссированное представление. Похороны, или funus, были не просто актом погребения, а важнейшим социальным и политическим заявлением, последней возможностью для рода продемонстрировать свое могущество, богатство и, что самое главное, свою dignitas — достоинство и вес в обществе. Чем пышнее и многолюднее была погребальная процессия, тем более значимым и уважаемым человеком считался покойный. Это был театр, где главную роль играла смерть, а зрителями выступал весь город, от сенаторов до плебеев. И в этом театре женщинам отводилась особая, пронзительная и громкая партия. Именно на их плечи ложилась обязанность публичного выражения скорби, lamentatio, которая должна была быть не просто искренней, но и оглушительной, видимой и слышимой всеми. Считалось, что сдержанность в проявлении горя оскорбляет память усопшего и умаляет его заслуги. Поэтому, как только дух покидал тело, дом наполнялся пронзительными криками и причитаниями. Женщины распускали волосы, раздирали на себе одежды, били себя в грудь и посыпали головы пеплом. Эти ритуальные действия были не спонтанным выплеском эмоций, а строго регламентированным обычаем, передававшимся из поколения в поколение. Они были призваны не только оплакать умершего, но и отогнать злых духов, которые, по верованиям римлян, могли навредить его душе на пути в загробный мир. Центром этой погребальной драмы становилась pompa funebris — торжественная процессия, следовавшая от дома покойного к месту сожжения или захоронения за чертой города. Во главе шествия несли восковые маски предков, imagines, которые как бы принимали нового члена в свой загробный клан. За ними следовали музыканты, игравшие на флейтах и трубах печальные мелодии. И, конечно, неотъемлемой частью этого шествия были женщины-родственницы, продолжавшие свою бурную демонстрацию горя. Их плач должен был быть настолько громким, чтобы заглушать звуки города и привлекать внимание прохожих, заставляя их остановиться и отдать дань уважения усопшему. Это было публичное свидетельство того, что уходит не просто человек, а уважаемый гражданин, чья потеря — это горе для всей общины.
Гильдия плачущих: рождение и расцвет профессии плакальщицы
Очень скоро стало очевидно, что силами одних только родственниц грандиозное шоу скорби не устроить. Не у каждой знатной семьи находилось достаточное количество женщин, способных обеспечить нужный уровень шумового сопровождения. К тому же, искреннее горе не всегда бывает театральным. И тогда на сцену римской жизни вышли praeficae — профессиональные плакальщицы, женщины, сделавшие слезы и причитания своим ремеслом. Эту традицию, как и многие другие, предприимчивые римляне, скорее всего, подсмотрели у своих соседей — этрусков и греков, у которых наемные плакальщики были неотъемлемой частью похоронных ритуалов на протяжении веков. Профессия эта стала для многих римлянок, особенно из низших слоев общества, едва ли не единственным способом заработать на жизнь. В мире, где права женщин на труд были сильно ограничены, а достойных занятий практически не существовало, возможность получить плату за хорошо исполненную истерику была настоящим подарком судьбы. Спрос рождал предложение, и вскоре в Риме образовалась целая гильдия плачущих, со своими тарифами, репутацией и звездами первой величины. Нанять команду профессионалок считалось признаком хорошего тона и финансового благополучия. Чем больше плакальщиц сопровождало гроб, тем выше был статус покойного в глазах общества. Эти женщины были настоящими актрисами трагического жанра. Они не просто лили слезы, а устраивали целые спектакли. Перед началом процессии они расцарапывали себе лица до крови, демонстрируя безутешность своего горя. Они выкрикивали специальные погребальные песни-причитания, neniae, в которых превозносили добродетели умершего, оплакивали его безвременную кончину и задавали риторические вопросы в духе «На кого же ты нас покинул?». Их вопли, ululatus, были слышны за несколько кварталов и служили верным признаком того, что хоронят не простого смертного. Работа плакальщиц была тяжелой и физически, и эмоционально. Они должны были поддерживать высокий градус скорби на протяжении нескольких часов, не сбавляя оборотов. Их услуги стоили недешево, и расходы на погребальную команду могли составлять значительную часть похоронного бюджета. Но на имидже не экономили. Семьи соревновались друг с другом в пышности похорон, и количество нанятых плакальщиц было одним из главных критериев успеха. Постепенно этот обычай превратился в свою противоположность. Вместо искреннего проявления уважения похороны все чаще становились ярмаркой тщеславия, а скорбь — товаром, который можно купить.
Когда скорбь выходит из-под контроля: децимвиры и закон против слез
К середине V века до нашей эры этот погребальный балаган, кажется, окончательно утомил суровых римских законодателей. Демонстративная скорбь, подогреваемая наемными профессионалками, достигла таких масштабов, что начала угрожать общественному порядку и моральным устоям. Похороны превращались в состязание кошельков, где бедные семьи, не имевшие средств нанять достаточное количество плакальщиц, чувствовали себя униженными, а богатые выставляли свое состояние напоказ с неприличной откровенностью. Эта безудержная luxuria, или роскошь, противоречила идеалам ранней Республики, которая ценила умеренность, сдержанность и равенство граждан перед законом. Властям стало ясно, что стихию народного горя, умело направляемую в коммерческое русло, пора обуздать. Точка кипения была достигнута в 451-449 годах до н.э., когда комиссия из десяти мужей, децимвиров, кодифицировала римское право, создав знаменитые «Законы двенадцати таблиц» — первый свод писаных законов, ставший фундаментом всей римской юриспруденции. Среди прочих установлений, касавшихся долгового рабства, семейных отношений и уголовных преступлений, в десятой таблице, посвященной «священному праву», появился пункт, напрямую направленный против похоронного беспредела. Он гласил: «Женщины не должны во время похорон рвать лицо ногтями; и не должны они издавать громких криков, оплакивая мёртвых». Этот короткий и ясный запрет был настоящей революцией в погребальных традициях. Он наносил удар сразу по двум целям. Во-первых, он был направлен против профессии плакальщиц, лишая их главных рабочих инструментов — расцарапанных щек и оглушительных воплей. Во-вторых, он ограничивал проявление горя для всех женщин без исключения, включая родственниц покойного. Государство как бы говорило своим гражданам: скорбеть можно и нужно, но делать это следует с достоинством, не превращая проводы в последний путь в истерическое шоу. Этот закон был частью целого комплекса так называемых сумптуарных законов, ограничивавших чрезмерные траты на предметы роскоши, пиры и, в том числе, похороны. Законодатели стремились укрепить социальную стабильность, не допуская слишком явного разрыва между богатыми и бедными, и сохранить старые патриархальные ценности, где эмоции, особенно публичные, должны были находиться под строгим контролем разума.
Закон и реальность: как римляне обходили запреты
Несмотря на всю строгость «Законов двенадцати таблиц», искоренить многовековую традицию одним росчерком пера оказалось невозможно. Закон запрещал женщинам царапать лица и громко кричать, но он не мог запретить им плакать. И римляне, как и любые люди, столкнувшиеся с неудобным законом, быстро научились его обходить. Как справедливо отмечают историки, правоприменительная практика в Древнем Риме была далека от идеала. У стражей порядка хватало дел поважнее, чем отлавливать на похоронах излишне эмоциональных вдов и сестер или проверять лицензию у профессиональных плакальщиц. Поэтому, хотя самые вопиющие формы погребального театра и ушли в прошлое, сама суть традиции сохранилась, приняв более утонченные формы. Профессия плакальщицы не исчезла, а трансформировалась. Теперь praeficae делали упор не на физические увечья и дикие вопли, а на художественное исполнение. Они превратились в своего рода поэтесс и певиц, которые исполняли искусно сложенные neniae, прославлявшие жизнь и деяния покойного. Их задачей стало не оглушить толпу, а растрогать ее, вызвать искренние, но тихие слезы. Публичная истерика сменилась сентиментальной меланхолией. Кроме того, закон регламентировал в первую очередь публичную часть похорон, pompa funebris. То, что происходило за закрытыми дверями дома, оставалось частным делом семьи. И там, вдали от глаз официальных лиц, женщины, вероятно, давали волю своим чувствам в полной мере. Свидетельства более поздних римских авторов, таких как Цицерон или Сенека, показывают, что проблема чрезмерной скорби и роскошных похорон оставалась актуальной на протяжении всей истории Республики и даже в эпоху Империи. Философы-стоики неустанно призывали к сдержанности и мужеству перед лицом смерти, осуждая тех, кто предается «женскому» отчаянию. Сам факт этих постоянных призывов говорит о том, что на практике мало что изменилось. Люди продолжали пышно хоронить своих близких и громко их оплакивать. Запрет на женские слезы, просуществовавший формально несколько столетий, в конечном итоге оказался бессилен перед человеческой природой и укоренившимися обычаями. Он остался в истории скорее как курьезный памятник попытке государства вторгнуться в самую интимную сферу человеческих переживаний, чем как реально работающая правовая норма.
Наследие плакальщиц: от римских neniae до современных ритуалов
Хотя Римская империя давно пала, а «Законы двенадцати таблиц» стали достоянием историков, ремесло профессионального плача оказалось на удивление живучим. Традиция нанимать специальных людей для демонстрации скорби пережила века и дошла практически до наших дней, обнаруживая себя в самых разных культурах по всему миру. В странах Средиземноморья, на Ближнем Востоке, в Ирландии и даже в некоторых регионах Восточной Европы еще в XIX и XX веках можно было встретить женщин, чей заработок напрямую зависел от чужого горя. Ирландские keeners (от ирл. caoineadh — плач) были прямыми наследницами римских praeficae. Они исполняли пронзительные погребальные песни, оплакивая умершего и восхваляя его род. Их причитания, как и тысячи лет назад, были призваны не только выразить скорбь, но и обеспечить душе покойного безопасный переход в иной мир. В современной Греции и на юге Италии до сих пор сохраняются отголоски этих древних ритуалов, особенно в сельской местности. Конечно, сегодня это уже не профессия в полном смысле слова, а скорее дань традиции, исполняемая пожилыми женщинами, хранительницами старинных обычаев. Но сама идея того, что горе требует особого, ритуального оформления и коллективного выражения, никуда не исчезла. Римские neniae, погребальные песни-панегирики, также не канули в Лету. Они трансформировались в христианские заупокойные молитвы, в светские надгробные речи и эпитафии. Современная традиция произносить на похоронах хвалебную речь в честь покойного — это прямой потомок laudatio funebris, которую произносил у погребального костра родственник знатного римлянина. Психологи утверждают, что эти ритуалы, какими бы архаичными они ни казались, выполняют важнейшую терапевтическую функцию. Они помогают живым справиться с болью утраты, структурировать свое горе, почувствовать поддержку общины и публично засвидетельствовать ценность жизни ушедшего человека. В этом смысле наемные плакальщицы Древнего Рима, при всем комизме и коммерциализации их деятельности, были своего рода первыми психотерапевтами. Они брали на себя самую тяжелую часть работы — публичное выражение отчаяния, позволяя родственникам пережить свое горе в более приемлемой форме. История о запрете женских слез в Риме — это ироничное напоминание о том, что человеческие эмоции плохо поддаются законодательному регулированию. Можно запретить царапать щеки, но нельзя запретить боль в сердце. И пока существует смерть, будет существовать и потребность в ритуалах, помогающих ее пережить. А значит, где-то всегда будут те, кто готов пролить слезы за других — за идею, за традицию или, как в старом добром Риме, за звонкую монету.