Что-то не так.
* * *
Нас обманул ветер. Вернее, его направление. Он дул нам в спину, и мы не сразу почувствовали запах дыма, а когда подошли ближе — услышали треск огня, напоминающий тихий шёпот.
— Егор! — глубоким голосом зарычал Максим, и этот его приказ, он как будто доносился до меня из другой, параллельной вселенной. — Бегом за лопатой, вёдра неси, зови соседей! Руки нужны! Колонка? Где здесь колонка? Пожарных вызывай! Поторопись! Мы сделаем, что сможем!
Да ничего мы не сможем. Я это уже знаю. Слышу их и едва понимаю, словно остановилась во времени. В немом ужасе смотрю на помощника и фиктивного жениха, а думаю о своём. Не могу поверить, что человек, спавший со мной в одной постели, способен так жестоко поступить с тем, что я люблю. Даже если у нас с ним не получилось, Афанасий же знал, что сюда я вкладываю душу.
Пожар — это конец. И это сотворил Афанасий — мужчина, бывший со мной в отношениях! Единственный, кого я подпустила к себе после смерти мужа! Противно! Невыносимо! Больно!
И я ведь готовилась к огню, ибо на пасеке бывает всякое и частенько приходится тушить пожары. Особенно в мае или августе, листвы-то сухой полно. Преимущественно когда жара и стерни из земли торчат, а в наших местах сильные ветра, и дуют они не прекращаясь. Но одно дело, когда возле улья загорелось, и совсем другое — внутри…
Господи, ну как так? Ну разве это по-человечески?
Снова пытаюсь прийти в себя. Знаю, что дураков-то полно: кто-то окурок бросит, кто-то траву для удобства подожжёт, если лень убирать вручную. У нас электрик Борис даже для эстетики любитель устроить весенние палы, нравится ему вид выжженной земли. Потому я эту опасность никогда со счетов не сбрасывала. Мы с Егром, в кровь изранив руки и сражаясь с лесным дёрном, распахали вокруг деревянных домиков защитную полосу. Сухую листву и траву заранее собрали граблями. У нас был запас воды: по всему периметру стояли доверху наполненные пятилитровые емкости. Только нет сейчас ни одной из них — исчезли. И грабли с лопатой, спрятанные под кустом, тоже пропали. Из глаз резко брызжут слёзы, и я уже не сдерживаю рыданий, почти вою в голос, лишь закусив губу, чувствую, как рот наполняется солёным вкусом.
Всё это неслучайно. И я это знаю, оттого голова уже ничего не соображает, разум цепенеет от осознания кошмара происходящего.
Я кидаюсь к домикам, которые потихоньку охватывает пламя, и теперь, когда направление ветра изменилось, огонь разгорается с каждой секундой быстрее.
Максим гребёт землю найденной неподалёку корой и голыми руками. Понимает, что времени у нас нет совсем. Сбивает пламя сухой палкой. Делает всё, что может. Зря мы смеялись, напрасно шутили. Жизнь всегда бьёт по лицу в самый неожиданный момент. Надо быть наготове. Нельзя расслабляться.
— Мне нужно достать корпуса с сушью! Рамки достать, там пчёлы! — кричу, впадая в бабскую истерику, и голыми руками лезу под крышку, охваченную огнём.
Максим не пускает.
— Не смей, ожоги будут! Останешься без рук! Нет! — Отбрасывает меня от улья.
Не верила я, что Афанасий и его дружок участковый могли пойти на это. До конца не могла принять, что он на такое способен.
Горит моя жизнь, любимое детище, моя работа. Он это знал и всё равно сотворил этот ужас.
Я не слушаю Максима и продолжаю бороться. Бьюсь, достаю несколько рамок в тех домиках, где запиханные между корпусов, облитые чем-то вонючим бумажки вперемешку с сухой травой по какой-то причине потухли. Но их мало. Почти вся пасека уже полыхает. И мне так плохо, что я падаю на колени.
Туман слёз заволакивает глаза, огонь обожигает ресницы, невозможно перенести происходящее. Не шутить надо было! Не обсуждать мою личную жизнь, а бежать! Но кто же знал? Кто мог подумать, что всё зайдёт так далеко? Я рыдаю всё сильнее и сильнее. Максим делает то, что я просила, и сам бросается на горящие ульи, стараясь спасти хоть какие-то рамки.
Сорвав с себя майку, он оборачивает руки и старается ради меня. Одуревшие от ужаса пчёлы жалят его. Его опаляет огонь. Но он отчаянно бьётся за мои мечты. Он это делает ради меня. Однако огонь — это жуткая стихия. И человек зачастую ей проигрывает.
Спустя какое-то время к нам бегут мои соседи. Они надрывно орут, что вызвали пожарную машину. Помощь в пути! Но мне ли не знать, как долго она сюда будет пробираться. Помогая спасти мою пасеку, соседи из кожи вон лезут. Пламя заливает Виолетта вместе со своим дурным мужем, приходит на выручку их старший сын. Вслед за ними ковыляет Михайловна.
— Говорила тебе выходить за Афанасия! Как за стеной была бы! Он сильный мужик, со связями! Нельзя было его злить! Разве можно дразнить зверя в клетке? Хитростью надо! Чарами! А теперь что? Посмотри, что ты своим упрямством натворила! Всё пропало! Всё погибло! Ничего у тебя не осталось!
— Баба, Аня! Помогай! — кричит Егор, но его голос тонет в шуме пожара.
У тех, кто вызвался мне на помощь, в руках вода, лопаты, пульверизаторы, они отчаянно устремляются на борьбу с огнем.
Но поздно, большая часть пасеки уже погибла.
Мне так больно внутри, что я не могу даже разговаривать и спорить с Михайловной. Ничего не могу, обидно так, что сердце сводит. Душа рвётся, плохо физически. Я только плачу, подвывая. Максим, растерев по лицу сажу, садится на корни, под деревья, и тянет меня к себе. Обнимает двумя руками, сжимая до боли в костях и суставах. Поддерживает как может.
А я уже и плакать не в состоянии, просто безразлично смотрю на почерневшие ульи. И голову разрывает от звенящий тишины. Здесь всегда был гудящий шум, а теперь лишь завывающий ветер.
Но слёзы снова точат моё сердце, когда, разжав кулак, я обнаруживаю на ладони погибшую пчёлку.
***
Командир отделения, тушившего пожар, составивший акт происшествия, настроен крайне однобоко, и на всё у него один ответ. Он всеми силами пытается доказать, что всё вспыхнуло само собой. Лес ведь сухой, время то самое — весенне-летнее.
А мне так плохо, что я даже не понимаю его слов. Максим не трусит, уверенно стоит напротив, спорит, а я, привалившись к дереву, продолжаю тихонько плакать.
Пожарный сразу же заявляет, что причина может быть указана, а может, и нет, мол, на этом этапе она определяется исходя из показаний очевидцев. Но так как соседи прибежали позже, а мы никого не видели, начальник караула обходится фразой: «Причина пожара устанавливается».
— Женщина, я вам советую успокоиться, пойти домой и смириться. Я работаю в структуре не первый год. Почему не соблюдали нормы безопасности? Где запас воды?
Я не могу отвечать. Просто не могу, и все.
— Был запас! — кричит Егорка. — Мы с Ксенией и ров вырыли, и лопаты оставили, только всё украл Афанасий.
— Какой ещё Афанасий?
— Котов! Какой ещё?
— Афанасий Петрович Котов? Замглавы администрации поджёг ваших пчёл? Очень мило, — усмехается пожарный, и его ребята поддерживают коротким повсеместным гоготом.
— Девушка, — обращается ко мне. — Милая, вы давайте душу не рвите. В конце концов, это же не детёнка в пожаре потеряли, а всего лишь пчёл. Да, жалко, но поправимо. Время не тратьте, попробуйте в страховую обратиться. Потому что пасека — это не крупный материальный, вряд ли кто-то станет разбираться, вы потратите деньги и время, лучше копите их на новые пчелиные семьи, потому что следующий этап зависит от того, были ли обнаружены при тушении пожара погибшие или нет. Скорей всего, после проведения дознания, чтобы не нагружать систему всякой мелочёвкой, не найдется признаков преступления, свидетельств поджога. И вам составят и передадут постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. При этом вы, конечно, можете предъявить гражданский иск в суд на того, из-за неосторожности которого или ненадлежащего исполнения которым своих обязанностей произошёл пожар. Но мы здесь такого не видим. Это очевидно.— Как же у вас всё складно получается, — выдавливаю из себя, становится тошно.
— То, что ульи явно сгорели изнутри, а вокруг почти ничего не пострадало, видно и без дознавателя, — строго замечает Максим.
— Причиной может быть несоблюдение правил пожарной безопасности, — тараторит командир одно и то же. Вы говорили, там была бумага и сухая трава, но сейчас там только обгоревшие рамки. И по-прежнему нет доказательств того, что была вода, а лопаты соседи с собой принесли.
— Это сделал Афанасий! Её бывший ухажёр из нашей администрации. И я Ксюше верю, не такая она, чтобы врать, они с Максимом видели, что внутрь ульев были засунуты бумага и сено, — поддерживает меня рыданиями Виолетта. — А он ей не раз угрожал, что если она за него не выйдет, то ещё поплачет! Он это! К бабке не ходи!
— То есть у вас конфликт с Афанасием Петровичем Котовым, и вы решили спихнуть на него вину за пожар на пасеке? — смеётся командир. — Это к делу не пришьёшь, нужны доказательства. Зачем ему это?
— Да Афанасий это!
— И я подтверждаю, — снова Егор, — у него только выгода была!
— Другими словами, единогласно сыплются голословные обвинения в сторону замглавы администрации, но никто из вас Афанасия Петровича рядом с ульями не видел.
— Я заметил человека, бродившего между ульями в темноте. Увидел и сразу же побежал к Ксюше.
— И это был Афанасий Петрович?
— Нет. Конечно же нет. Сам-то он не станет.
— Иными словами, всё-таки не он сжёг вашу пасеку? — и снова гогот.
Таким образом спустя десять минут разбирательств у меня на руках остается копия Акта о пожаре и копия Постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, в которых, естественно, не указаны фамилия и имя-отчество лица, из-за действий которого произошёл пожар. В суд иск о возмещении ущерба подавать не на кого.
Когда пожарные уезжают, Максим решительно вытирает сажу с лица.
— Надо вызвать дознавателя и провести расследование.
— Дознаватель напишет то же самое: неправильно пользовались пасекой и по неаккуратности возле одного из домиков вспыхнула трава, пожар перекинулся на другие ульи, — встревает муж Виолетты. — У нас на заводе был пожар, тоже хотели доказать, что мы не виноваты. Так нас ещё крайними сделали, а не начальство. Все они одним миром мазаны. Его основная задача установить произошёл ли пожар в результате поджога. — Наклоняется он мне, берёт бумагу, читает, подсвечивая телефоном.
Когда пожарные светили фонарями, было светлее. А теперь приходится напрячься, чтобы разобрать написанное.
— Хоть бы на следующий день приехали и светлого дня дождались, а то уже написали: «несоблюдение правил пожарной безопасности привело к возникновению пожара на пасеке». Тут про поджог нет ни слова. Никто разбираться не станет. И никто к нам никакого дознавателя не пришлёт. Всё на ранней стадии заглохнет. Во, тут ниже ещё лучше: «Поджог не подозреваю».
— К кому предъявлять иск, в конце концов ?! — кряхтит Михайловна, размахивая палкой. — И стоит ли вообще в суд тащиться, если непонятно, что представлять в суд для доказательства, потому что на руках только вот эта вот бумажка об отказе, из которой, едрит мадрид, ничего не понятно?! Только деньги потратишь, Ксения!
— Видно же, что трава целая вокруг.
— Возле одного улья выгорело вокруг, мало ли. Афанасий в прошлом году пожарным в Большевик целый спортивный зал для тренировок оборудовал. Держите карман шире, что будут с этим пожаром разбираться.
— Мне надо к детям. — Встаю, пошатываясь. — Они там одни. Неизвестно, на что ещё этот чёрт с рогами способен.
Говорить тяжело. На сердце лежит камень. Максим тут же подходит ко мне и, поддерживая, ведёт в сторону домов, сквозь лесную мглу. Я ничего не хочу: ни дознавателя, ни суда. Если бы не дочки, легла бы рядом с этими домиками и осталась бы до утра на сырой земле… Дед, отец пасеку эту берегли, а я из-за мужиков потеряла… Тошно мне.
Мы идём сквозь ночной полумрак, я вся дрожу, мне то жарко, то холодно. Кожу сушит после пожара. Но я ничего этого не замечаю, настолько обессилена. Но он поворачивает меня к себе и обнимает. И мне становится легче. Как будто я опираюсь на обломок доски в бушующем море, и есть ещё надежда выплыть. Он гладит меня по спине.
— Не бойся, Ксюнь, всё у тебя будет хорошо.
— Те люди в форме, что приходили к нему, когда этот... Когда Афанасий взрывал петарды. Они смогут нам помочь, твои люди? — уточняю я.
— Какие мои люди, Ксюш?
Я отлипаю и заглядываю Максиму в глаза. Он был со мной в доме. Да — на кого-то ругался, да — разбирался, да — разговаривал по телефону, но…
— Не знаю, кто эти люди. Я же тебе сразу сказал, что не знаю, кто это, Ксюнечка. У него просто закончились петарды, — пожимает плечами, — и он ушёл вместе с участковым и этими ребятами, — Дубовский сжимает зубы. — Зла не хватает. Просто хочется удавить его голыми руками.
И обнимает крепче. Я так надеялась, что тогда всё разрулил Максим, а выходит, что нет.
* * *
— Утром подадим заявление, — говорит Максим, пропуская меня в калитку. — Нельзя останавливаться. Надо всё задокументировать и продолжать бороться. Если мы будем капать им на темечко, рано или поздно они вышлют к нам экспертизу.
— Пока дождь не пройдет и не смоет все улики, — грустно улыбаюсь, утирая под глазами слёзы.
Где-то между началом нашей «деревни» и домом до меня дошло, что пасеку уже не вернуть, а вот детей надо сохранить, чего бы мне это ни стоило. Поэтому, успокоившись и взяв себя в руки, я постаралась ускориться.
Внутри тихо. Девочки спят, я скидываю обувь и как есть — перемазанная растрёпанная, пахнущая пожаром — тороплюсь к ним в комнату. Старшая перебралась в кроватку к младшей и обнимает её.
Так бывает, когда младшая вскрикивает во сне. Несмотря на вздорные и упрямые характеры, девочки очень любят друг друга.
Ася прижимает малышку к себе, словно большого плюшевого медведя, и это так мило, что я невольно улыбаюсь.
Обернувшись, я замечаю, как пристально наблюдает за мной Максим.
В его взгляде читается тепло, от которого мне невольно становится легче.
— Пойдём, тебя нужно помыть, — шепчет Дубовский.
— Я могу сама, — печально, — я уже взрослая.
— Ну какая же ты взрослая? Вон какая мелкая, — имеет в виду нашу разницу в росте.
И эти слова звучат так неожиданно забавно, что я против воли, шмыгая носом и растирая соль слёз по лицу, хихикаю.
Вернувшись домой, я понимаю, что дети — главное, ничего нет важнее, основное сейчас — сохранить детей. Всё другое не имеет значения.
Завтра я устроюсь на работу в столовую. Я снова поеду в банк, попробую договориться. Я наконец-то займусь домашними делами и наведу порядок, выкину весь хлам. Я начну учить старшую читать, я справлюсь. Буду заниматься с ними.
Не может быть у человека так много горя. Должен быть просвет.
— Пойдём, — повторяет Максим.
И ему каким-то образом удаётся меня отвлечь, сконцентрировать всю мою отрицательную энергию на своих губах, шепчущих слова поддержки. Они у него красивые: крупные, с четким привлекательным контуром, словно нарисованные грифелем талантливого мастера.
Дубовский заводит меня в маленькую тесную ванную, пытается снять майку.
— Я сейчас должна реветь и искать документы на пасеку. Мытьё подождет.
— Ну нет. Если бы ты взглянула на себя в зеркало, то поняла бы, что плакать тебе больше не нужно.
Я оборачиваюсь. Мельком глянув на свое отражение и ужаснувшись, прячу лицо в ладонях.
Максим веселится, пытаясь убрать руки. И секундное ощущение силы его пальцев на моих запястьях будоражит. Его прикосновения приятны мне, несмотря на ситуацию. Я чувствую жар от его крупного тела. В моей крохотной ванной невозможно тесно для нас двоих.
— Ты отходчивая, Ксения, это хорошее качество.
— Ты тоже. Недавно злился, планировал расправу, а теперь вот надрываешь животик со смеху.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Мельникова Надежда Анатольевна