Вениамин с утра вырвал шерсть.
Прямо клочьями. Посмотрел на меня с укором, мол, это ты виноват. В чём — не уточнил. Но я согласен.
Он лежит на подоконнике, пузо к солнцу, как будто жарится. Плеш блестит. Выглядит как философ, который знает, что все смыслы давно проданы на Авито.
Я сварил себе яйцо. Одно. Остальные пусть полежат. Надо их экономить, как чувства. Соль закончилась ещё на прошлой неделе, и я не стал покупать — не хочу портить вкус бедности.
Хлеб — тот, что с дырками — куплен по акции.
Пока хлеб поджаривался, я смотрел в окно.
Напротив — дом, где живёт жещина. Она всегда в халате, который напоминает мне мою юность: потрёпанный, выцветший, но тёплый.
Каждое утро она курит. Мы смотрим друг на друга. Не улыбаемся.
Так выглядят настоящие отношения.
Я раньше тоже курил. Сейчас не курю. Не из-за здоровья. Просто дорого.
Один раз даже подобрал окурок с асфальта. Не чтобы докурить. Просто проверить себя. Смотрю на него и думаю: «Вот сейчас — и всё. Ты официально дно».
Положил обратно. Пускай валяется. У него есть своя судьба.
Ближе к полудню мне позвонил Серёга из гаража.
Голос у него такой, будто он вчера разговаривал с дробилкой для камня.
— Слышь, Саня, тут халтура намечается. Стенку снести. Дом у бабы. Сказала, «бывший оставил кучу всего, хочу ремонтом заняться».
— Сколько платит?
— Пять тысяч, и поесть даст.
— Поесть — это серьёзно. А кота можно с собой? — пошутил я.
Он промолчал.
Не оценил шутку. Да и кто меня вообще оценивает теперь?
Когда я собирался, кот сел в мой пакет. В прямом смысле. Сел и смотрит, мол, возьми с собой.
Наверное, тоже хочет поесть.
Я вышел на улицу.
Солнце било в глаза, как напоминание, что ты жив.
На остановке стоял мальчик с телефоном и кричал в камеру, как правильно мотивацировать себя. Я прошёл мимо, не глядя. Потому что если я сейчас на него посмотрю — мне станет ещё печальнее.
В маршрутке воняло. Даже не воняло — вОняло, с ударением на «о». Смесь тел, чьих-то ног и одной мечты, которая давно умерла, но до сих пор пахнет.
Передо мной сидела бабка с кефиром.
Кефир смотрел на меня печально.
Я ему кивнул. Мы друг друга поняли.
Доехал.
Женщина открыла дверь. Лет сорок, в спортивках, волосы собраны в хвост, но губы намазаны — значит, пытается жить.
— Вы Саша?
— Ну, можно и так сказать.
— Стену сносить будете?
— А если я скажу, что я сантехник?
— Тогда лучше бы пришли десять лет назад, когда мой муж забил на кран, а заодно и наш брак.
Я оценил.
Хороший уровень боли. Уровень «ещё держусь, но уже не хочу».
Мы прошли в комнату. Там была стена — старая, толстая, как старая обида. Её надо было снести. И я понял, что мы с этой стеной похожи. Нас обоих кто-то построил давно, из кривых кирпичей, а потом забыл, зачем.
Я шёл домой, как будто с войны.
Сумка тянула плечо, в кармане гремели остатки «оплаты», в руках — две пачки чая, макароны и мясо. Женщина-работадатель сказала:
— Остальное потом, мне сегодня на маникюр.
А я что — бухгалтер? У меня даже ногтей-то уже нет, одни воспоминания.
Я не спорил. Уже давно понял: лучше быть голодным, чем уставшим от чужих слов.
Двор встретил меня злобной шавкой и запахом старой краски. Такое ощущение, будто кто-то пытался закрасить свою бедность — и не вышло.
Дом, где я снимал комнату, был построен ещё в те времена, когда стены делали для выживания, а не для дизайна. Подъезд пах пельменями и покинутыми планами.
На лестничной площадке я столкнулся с Зинкой, соседкой снизу.
Зинка — женщина, у которой каждое слово звучит как приговор. Она всегда в халате, сигарета приклеена к нижней губе, а глаза... глаза такие, будто она уже похоронила всех, включая себя.
— Опять на халтуре был?
— Угадала.
— А толку? Всё равно помрёшь тут, завоняя весь подъезд забьёт.
— Ну хоть не зря.
— Ага. Надеюсь, кот тебя первым сожрёт. У него, гляжу, аппетит похлеще, чем у тебя.
— У кота — цель. А у меня — календарь.
Мы переглянулись.
Так и живём.
Без улыбок, но с уважением.
Квартира встретила меня тишиной.
Только Вениамин заорал с подоконника, как будто я принёс не еду, а признание в предательстве. Я открыл достал мясо, кинул кусок в миску. Он подошёл, обнюхал и ушёл.
Оскорблён.
Наверное, ожидал креветок или хотя бы свинину с розмарином.
Через секунду правда напал на этот кусок.
Я сел на табуретку. На ту самую, которая скрипит, как моя душа, когда я думаю о прошлом.
Включил лампу. Свет мигнул.
Значит, ещё есть контакт.
На столе — кружка, пачка чая, газета «Аргументы и факты» четырёхлетней давности и записка, которую я пытался написать сыну.
Начал со слов:
«Привет, Мишка. Это папа. Прости, что не научил тебя бриться, забивать гвозди и распознавать ложь.»
Потом перечитал — и порвал.
Потому что в наши времена письма не читают. В наши времена всё, что ты можешь передать — это молчание. Только молчание никто не слушает.
Я лёг на кровать.
Матрас прогнулся, как моя спина в 1998-м, когда я таскал мешки на складе за "спасибо и пару пачек макарон".
Кот запрыгнул на грудь. Пахло шерстью и равнодушием. Он улёгся, уткнулся носом в моё плечо.
Наверное, думал, что я умру сегодня. Чтобы занять кровать первым.
Я смотрел в потолок.
Он жёлтый, с трещинами. Одна из них похожа на карту мира. Только без границ. Без стран. Без направлений. Как моя жизнь.
В три ночи я проснулся.
Кот ушёл. В окне — свет фонаря и чей-то смех. Молодой. Весёлый. Настоящий.
И мне стало страшно, что я никогда больше так не смеялся.
Что где-то там, за стеной, у кого-то начало, а у меня — пауза длиною в вечность.
Я встал.
Сел к столу.
Достал ручку.
Написал:
«Мишка, я жив. Если захочешь — приходи. Я не обещаю счастья. Только чай, кота и тишину.»
Положил записку в ящик.
Завтра выкину.
Я проснулся от запаха капусты.
Кто-то жарил её так яростно, будто пытался прокормить всю страну одним блюдом.
Кот сидел на подоконнике, дышал в стекло, оставляя следы, как будто тоже не понимал — что мы делаем в этой жизни, если даже капуста теперь пахнет отчаянием.
Я вышел на лестничную площадку проветриться.
Там стояла она.
Наташа.
Моя бывшая.
Жена. Женщина, которая когда-то делала сырники по утрам, смеялась в голос и любила мои руки.
Теперь — в дорогом пальто. Смотрит мимо, будто мимо — это и есть я.
— Привет, — сказала она.
Голос всё тот же. Только тише.
Как будто даже он не уверен, что мы ещё живы.
— Ты чего тут? — я спросил, будто просто мимо проходил. Хотя знал, что этот день придёт.
— Я на маникюр тут записана к девочке. Не думала, что такая встреча произойдет.
— И как ты вообще?
— Я... нормально. Работа, дети... Ну, ты понимаешь.
Я не понимал.
Я вспоминал, как она в халате бежала ко мне, когда я приходил с работы. Как носила за щекой жвачку и целовалась с мятой. Как однажды мы сели в электричку и уехали наугад — в Тверь, потому что "пофиг куда, главное — вдвоём".
Теперь мы были рядом. Но вдвоём — уже навсегда врозь.
Она посмотрела на мои ботинки.
Я посмотрел на её маникюр.
Мы оба поняли всё, что не сказали.
— Я слышала, ты тут комнату снимаешь.
— Ага. С котом.
— С тем самым? Плешивым?
— Ещё плешивее стал.
— Ну... хоть кто-то остался.
Повисла пауза.
Та самая, в которой прячутся все недосказанные годы.
Я хотел сказать ей:
«Прости, что стал не тем. Что сдулся, не вырос, не вывез.»
Хотел — но не сказал. Потому что знаю: ей это не нужно. А мне — уже не поможет.
— Ну, мне пора.
— Да. Береги себя.
— И ты.
— А я... уже сдался.
Она ушла, как будто ничего не было.
Как будто когда-то не держала меня за руку в метро, не называла «Сашулька», не шептала: «У нас всё получится».
Теперь у неё всё получилось.
А у меня — всё осталось.
Я зашёл в комнату.
Кот смотрел на меня, как судья.
Я сел рядом и сказал:
— Вениамин, мы когда-то были нормальные. У нас была семья. Был план. Были выходные.
А теперь — график смен по выносу мусора и скидка на макароны.
Он промолчал.
Правильно сделал. Иногда молчание — единственное, что не врёт.
Я достал старый фотоальбом.
Там была Наташа. Я в свитере. Наш сын — в надувном круге, на даче.
И солнце, настоящее. Не фонарь с улицы, а настоящее солнце, которое ещё хотело нам светить.
Я положил альбом обратно.
Потому что воспоминания — как яд. В малых дозах можно жить. В больших — уже не хочется.
И тут я понял:
Старость — это не про морщины.
Это когда ты всё ещё жив — но уже не нужен тем, кто был смыслом.
Я целый день думал, звонить или нет.
Говорят, если долго смотреть на кнопку вызова — она сама исчезает.
Не исчезла. Смотрела на меня с укором, как бывшая училка по химии.
Кот Вениамин дрых под батареей. Скручен в бублик, хвост на носу. Я тихо спросил:
— Звоним?
Он не ответил.
Типичный кот. Все решения — на тебе. Ответственность — на тебе.
Тепло от батареи — для него.
Я нажал.
Сигналы пошли. Один. Второй. Третий.
Сердце застучало, как в юности, когда звонил девочке с общаги и надеялся, что трубку возьмёт не её парень.
— Алло? — голос сына.
Сухой. Как хлебцы. Как почтовое извещение без пенсии.
— Привет. Это я.
— Ага. Привет.
— Как ты?
— Нормально. Работа. Дела.
Три слова. На всё.
Как будто он в колл-центре, а я — один из клиентов, которым не положено больше двух минут на всё.
— Хотел... спросить. Может, заедешь как-нибудь? Поговорим. Я... тут комнату снял, чай есть. Вениамин живой.
— Пап, я не знаю, постараюсь вечером заехать. У меня расписание. Ну, ты же понимаешь.
— Да. Понимаю.
— Но спасибо, что позвонил.
— Ага.
— Ну, давай.
— Давай.
Щёлк.
Я сидел минут пять, не двигаясь.
Звук отбоя гудел в голове, как глухой удар по пустому ведру.
Не злость.
Не обида.
Признание. Что между нами теперь — не мост, а щель. А я уже стар, чтобы прыгать.
Решил пойти на рынок.
Купить, чёрт возьми, продукты. Мало ли — вдруг он сегодня приедет всё таки. Хотя может и через месяц. Через год. Или никогда. Но вдруг.
На рынке было людно.
Женщины в пуховиках, деды в вонючих шапках, продавцы с лицами, как будто они продают не картошку, а души оптом.
— Мужчина, вам яблочки?
— У вас есть «грусть гренни смит»?
— Чего?
— Ладно, просто дайте кислое.
Купил картошки, огурцов, кусок колбасы и... конфеты. Те самые, которые он любил в детстве. Те, от которых липли руки.
Я знал, что он их не ест.
Я купил их для себя. Чтобы помнить, как когда-то он ел их с ладошек и говорил: "Пап, ты лучший!"
Вернувшись домой, я разложил всё на стол.
Поставил чайник. Нарезал колбасу. Даже вымыл кружку.
Вениамин вылез, потянулся и запрыгнул на стул.
Сел, как будто ждал ужина с нами.
Я поставил перед ним блюдце с молоком.
Перед собой — чай.
Мы сидели вдвоём.
На кухне.
Под тусклой лампой.
За ужином, которого никто, кроме нас, не ждал.
Вышел я в магазин за солью.
Наконец-то. Надоело есть еду, как будто ты наказан.
На перекрёстке — пробка, воздух, как суп из выхлопов. Стою, чешу затылок, думаю:
«Вот бы сейчас — да на рыбалку, в июль, с пивком, палаткой, костром...»
И тут:
— САНЯ?!
Поворачиваюсь. Стоит он.
Пашка Серебряков.
Мой друг. Мой соучастник по пьяным шашлыкам и ночным разговорам о жизни.
Постарел.
Живот висит. Глаза мутные. Волосы как будто сами от него ушли.
Но голос — тот самый. С хрипотцой, с ухмылкой, будто сейчас крикнет:
«Гони мяч, пока мамка не позвала!»
— Да ты живой, мать твою!
— Ну как сказать, — улыбаюсь, — скорее, тлею.
— Идём, выпьем.
Сели в рюмочной у вокзала.
Пахло пельменями и бедой.
Пашка заказал два «Хлебных дара», два солёных огурца и сырки «Дружба».
Я подумал: «Если кто и умеет пить по-царски за 300 рублей — так это он».
— Как ты? — спросил я.
— Да как... Развелись. Детей не видал два года. Работа? Так, охрана в ТЦ. Там такие дебилы, Саня.
— У меня кот.
— Завёл?
— Наследовал.
Мы посмеялись.
Так, по-мужски. Без веселья. Просто чтобы не сдохнуть.
— А помнишь, как на даче ты опилки поджигал?
— И чуть не спалил участок?
— Да-да! А ты ещё сказал: «Если сгорим — хоть вместе».
— Ну, почти сбылось.
Мы выпили. Медленно. Не потому что вкусно. Просто некуда торопиться.
— Саня, а у тебя кто остался?
— Да никто. Сын, но...
— Но что?
— Но он теперь из тех, кто говорит «папа, я занят».
— У меня так же. Только мой ещё блокирует.
Мы сидели.
Двое мужчин, когда-то сильных. Когда-то нужных. Когда-то — с мечтами.
Теперь — с посудой в раковине и штампом в паспорте, который уже не нужен.
Пашка достал фото.
— Внучка. Видишь? Красивая?
— Очень.
— Никогда не держал её на руках.
— Почему?
— Потому что я, по мнению моей бывшей, «токсичный пример».
— Хочешь, я тебя обниму?
— Только если без нежностей.
Мы снова засмеялись.
И в этом смехе было всё: и потерянные годы, и обиды, и вина, и попытка не развалиться на части прямо тут, между сырками и хреновухой.
На выходе он сказал:
— Саня, а давай летом на ту дачу? Ну просто...
— Там ведь всё заросло.
— Мы тоже.
— Ладно. Поехали.
Мы обнялись.
Долго.
Тепло.
По-мужски. Без слов.
Как будто оба знали:
в следующий раз может и не быть.
Я проснулся в пять.
Не потому что выспался. Просто — иногда организм решает, что пора встать и страдать вертикально.
Кот дрых, поджав лапы, как будто медитирует. Я позавтракал — чай и хлеб с горчицей. Говорят, горчица заменяет мясо, секс и счастье, если сильно верить.
Оделся. Взял сумку.
Пошёл на вокзал.
Дача была в девяти остановках, потом пешком. Всё просто. Если не считать того, что по пути ты обгоняешь самого себя, двадцатилетнего, с мечтами и ключами от гаража в кармане.
С электрички вышел один.
Тут всегда пахнет травой и пеплом. Деревья всё те же — только постарели вместе со мной.
Я шёл по тропинке, где когда-то бегал с сыном, тащил мангал, звал Наташу, орал пьяный песни.
Теперь — тишина.
Такая, что звенит.
Участок зарос.
Сухая трава — по колено, пробиращаяся сквозь тонкий слог снег.
Сарай просел. Забор сдох. Качеля ржавая, будто виселица, для надежд.
Дом стоял. Косо, но стоял.
Я подошёл.
Открыл дверь. Скрипнула. Как в фильме ужасов, только ужас — это ты сам.
Внутри — пыль. Паук. Старое кресло. Кружка с облезшей надписью «Царь».
На стене — выцветшее фото. Я, Наташа, сын.
Я в майке с пивом, она смеётся, сын на руках.
Было. Прошло.
Осталось в рамке.
Сел на крыльцо. Закурил.
Кот остался дома — жаль. Хотелось с кем-то помолчать.
Я смотрел на участок и думал:
«Зачем ты приехал, Саша? Что ты здесь ищешь? Смыслы? Или просто угол, где можно тихо исчезнуть?»
И тут я услышал голос.
Старик с соседнего участка.
— Санька?..
— Дядя Коля?..
— Да ты глянь! Вернулся!
— Сам не понял зачем.
Он вышел. Постарел. Совсем. Руки дрожат, глаза мутные. Но в них — радость.
Просто потому что кто-то пришёл.
— Заходи. Чайку бахнем. У меня и вино домашнее есть.
— А если я брошу тут кости?
— Да кому ты нужен. Бросай. Потом закапаем.
Мы сидели у него. Пили вино, ели сухари.
Молчали.
Иногда вспоминали:
— Помнишь, как вы тут с Наташей грядки копали?
— Ага. Потом она меня лопатой чуть не убила.
— Знак был.
Потом я пошёл назад.
К себе. В тот старый дом.
И остался на ночь.
Лёг на старый матрас.
Смотрел в потолок.
Слышал сову.
И понял:
тут мне спокойно. Потому что тут — никто ничего не ждёт.
Я вернулся с дачи под вечер.
В кармане — листья, пара пьяных мыслей и тёплая усталость.
Такая, знаешь, как после работы, которой не было.
Когда не заработал ни копейки, но чувствуешь, что сделал что-то важное.
Просто — прожил.
Кот встретил молча.
Не прыгал, не мяукал.
Просто подошёл, ткнулся лбом в колено.
Как будто сказал:
«Ты пришёл. А это — уже немало.»
Я разулся, поставил чайник.
Открыл окно.
На улице пахло приближающейся весной. Настоящей. С лужами, с сигаретами, с грязным снегом. Но живой.
На подоконнике лежал телефон. Заметил пропущенный звонок и смс.
Сын.
Я сел. Прочитал.
**«Папа, привет.
Прости, что не приехал.
Я долго злился.
Думал, что ты сдался, что ты слабый, что ты просто ушёл в себя и спрятался.
А потом понял: ты просто остался один.
И не знал, как быть.
Я тоже не знал.
Дочь спросила недавно: „А у тебя был папа?“
Я сказал: „Был. Он всё ещё есть.“
Я хочу, чтобы ты её увидел.
Если хочешь мы будем в городе 15-го.
Площадь Ленина. В два.
Мы там погуляем.»
Я перечитал.
Ещё раз.
Ещё.
Кот запрыгнул на стол, лёг на телефон, будто не давая читать дальше.
А дальше и не было.
Там было всё.
15-го я вышел на площадь.
Руки в карманах. Куртка старая. Вениамин остался дома.
Я стоял под деревом и смотрел.
Они пришли.
Он.
Женщина — тихая, светлая.
И девочка.
Маленькая. В шапке с ушками.
Смеялась. Бежала. Упала. Встала.
Он поднял её. Обнял.
И вдруг…
посмотрел в мою сторону.
Прямо.
Чётко.
Как будто знал.
Как будто всегда знал, что я приду.
Я кивнул.
Он кивнул.
Пошли друг к другу навстречу. Общались долго, гуляли, просили друг у друга прощения, внучка позвала в гости.
И всё.
Этого было достаточно.
Я вернулся домой.
Налил чаю.
Кот лежал у батареи, как всегда.
Я сел к столу.
Открыл окно.
И сказал:
— Ну что, Вениамин... Жить будем.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍
Подборка других историй⬇️
А также телеграмм ⬇️