Он смотрел на меня с недоумением. Будто я с ума сошла.
— Ты хочешь уйти? Просто так?
Я закрывала шкаф. Взяла кофту. Не зимнюю, но и не летнюю — ту самую, что он когда-то подарил, а потом обозвал «бабушкиной».
— Не просто так. Я ухожу оттого, что остаться — больше не могу.
Он замер.
— Я же… стараюсь. Ты разве не видишь?
— Вижу. Только поздно.
Последние дни он менялся. Начал мыть посуду. Покупал фрукты, которых раньше «не было в бюджете». Даже предложил оплатить мне спортзал.
— Сходи, разгрузись, — говорил он, будто заботясь.
Но я знала — это не забота. Это страх. Он просто чувствовал, что я выпадаю из сценария, в котором он главный, а я — декорация.
— Я с детьми останусь, — заявил он. — Пусть останутся дома. Ты же не потащишь их по съёмным квартирам.
Я кивнула.
— Я не собираюсь делить детей.
— То есть ты реально хочешь их бросить?
— Нет. Я просто не хочу, чтобы они росли и видели, как мать каждый день молчит от боли.
Он молчал. Впервые не нашёл, что ответить.
Я ушла не в ночь. Я ушла утром. Когда дети были в саду и школе. Он стоял у окна, в трусах и с чашкой кофе, и выглядел… растерянным.
— Ты вернёшься? — спросил он.
— А ты был со мной, когда я была рядом? — спросила я.
— Что ты несёшь…
— Я несла. Всё. Дом, быт, тебя. Но ты этого не видел. Потому что тебе было удобно.
— Да у всех проблемы.
— А у меня были только обязанности. Без права на усталость.
Я сняла маленькую квартиру. Однокомнатную. С диваном, белыми шторами и звенящей тишиной. Вечером я впервые села у окна с книгой — и мне никто не сказал: «Хватит фигнёй страдать, посуду бы лучше помыла».
Я даже не читала. Просто держала книгу. И смотрела на город.
Он писал каждый день. Сначала злым тоном.
«Ты с ума сошла? Возвращайся. Я детям что скажу?»
Потом стал мягче:
«Просто поговорим. Без претензий. Я понял многое».
А через неделю уже умолял:
«Я не сплю. Мне плохо. Ты же всё равно любишь…»
Люблю ли? Не знаю. Я потеряла к нему чувства вместе с собой. А теперь потихоньку возвращаюсь к себе. Только он в ту версию меня — не входит.
Однажды я зашла за детьми. Он вышел навстречу — при параде, рубашка, духи, как на первое свидание.
— Заедем куда-нибудь? Вместе? Как раньше?
Я посмотрела на детей. Они радостно болтали в машине, делились рисунками. Я улыбнулась им. А ему — нет.
— Мы не как раньше.
— Но ведь ты сама говорила, что хочешь, чтобы всё было по-другому.
— Так вот. Оно и стало другим. Только без тебя.
Он начал играть роль. Добрый отец. Занимался уроками, носил их на кружки. Мне звонили подруги:
— Слушай, он такой молодец! А ты что? Бросила — и всё?
А я не оправдывалась. Потому что только я знаю, через что прошла. Они видят витрину, я помню подвал.
Однажды, уже ближе к ночи, он написал:
«Ты не имеешь права разрушать семью из-за своих обид. Я был неидеален, но кто из нас святой?»
Я не ответила.
Но потом, на следующее утро, пришло другое сообщение. Короткое:
«Я поговорил с адвокатом. Если хочешь — давай развод. Только знай: ты пожалеешь».
Вот тогда я поняла — спектакль закончился. И начинается настоящая война.