Меня зовут Ирина. Я была медсестрой в детском паллиативе. Не «работала» — жила в этом аду. Семь лет. День за днём, ночь за ночью. Сейчас я — обычный косметолог в частной студии. Я делаю ботокс и чищу кожу. Я слышу музыку, а не гудки мониторов. И, да, мне не стыдно. Потому что стыдно должно быть не мне.
Стыдно — тем, кто допустил, что мы задыхаемся в собственной беспомощности, наблюдая, как умирают дети. Без обезболивания. Без кислорода. Без даже чистой пелёнки.
🍼 «Мы держим их на руках, когда они умирают. А потом идём и моем пол, потому что больше некому»
Паллиатив — это не про лечение. Это про уход. Это когда ты не можешь спасти, но можешь — облегчить, поддержать, обнять, быть рядом. Только вот попробуй «быть рядом», когда в отделении на 10 детей — одна медсестра, которая ещё и санитарка, и кладовщик, и психолог.
Я держала на руках мальчика, которому было 11 месяцев. Он умирал от опухоли мозга. Мать рыдала, а я… я старалась не заплакать, потому что у меня ещё двое — в другом боксе, на зондовом питании, и одна девочка с судорогами, которую надо было колоть.
А потом он умер. А я взяла тряпку. Потому что крови было много. И никто не придёт её вытирать, кроме меня.
💊 «Мы просим пеленки у родителей. Потому что склад пуст»
У нас нет даже самого элементарного. Нет пелёнок, нет нормальных подгузников. Мы меняем зондовые трубки по старым протоколам, потому что новых нет. Мы просим родителей привезти грудное молоко, даже если мама истощена. Потому что у нас нет белковых смесей. Их не закупили.
Нам поставляют лекарства по остаточному принципу. В лучшем случае — просрочка, которую “приписали” другой больнице. В худшем — ничего.
Когда ты не можешь вколоть морфин ребёнку с разрывающей болью — не потому, что не хочешь, а потому что его нет — ты перестаёшь чувствовать себя медиком. Ты просто свидетель пытки. И это пытка — для всей семьи.
👩👦 «Они смотрят тебе в глаза. А ты не можешь сказать: “Всё будет хорошо”. Потому что не будет»
Родители детей в паллиативе — это сломанные люди, которые держатся из последних сил. Они не ждут чуда. Они просто просят:
— Сделайте, чтобы ему не было больно.
— Можно, я подержу его ещё чуть-чуть?
— Скажите, он меня слышит?
А ты молчишь. Потому что всё внутри уже выгорело. Потому что твоя работа — не плакать вместе с ними, а подавить свои эмоции, перевязать, подмыть, вколоть.
Но глаза выдают тебя. Я всегда прятала взгляд, когда мать спрашивала:
— Он доживёт до утра?..
Я знала, что нет. И это «нет» болело больше, чем вся физическая усталость за смену.
🛏 «Оборудование? Да мы и кровати сами чиним. У нас шуруповёрт есть “дежурный”»
Нас не спасает ни Минздрав, ни главврач. Бюджеты идут «по расчётам», а не по нуждам. У нас отваливались колёса у кроватей. У нас не работал обогрев в декабре. Мы грели детей бутылками с тёплой водой. Мы бинтовали катетеры бинтами из марли, нарезанной вручную.
А потом приезжает комиссия. И всё красиво: закупили новое бельё (на один день), провели кислород (в два бокса), выдали красивые протоколы.
И когда комиссия уезжает — всё снимается. Потому что «сэкономили», «на склад», «до следующего года».
💔 «Я полюбила каждого ребёнка. А потом хоронила их. И больше не смогла»
Ты не имеешь права полюбить, но иначе не получается. Они все — твои. Маленький Саша, который боялся звука пульсации на мониторе. Вика, которую называли «ангелочком» — она улыбалась даже в агонии. Миша, который умер в день рождения.
Я помню всех. И каждую смерть я носила в себе. Пока не начались панические атаки. Пока я не стала просыпаться по ночам с криком:
— У нас отключился аппарат!
А аппарат был в другом мире. Я уже не работала. Я ушла. Я спасала себя.
Теперь я — косметолог. Я слышу музыку. Я вижу живых. Но я всегда останусь медсестрой паллиатива. Только больше не рядом с детьми.
Я ушла не потому, что я плохая. А потому что в этой системе выживает только бездушный. А у меня душа есть.
Пока Минздрав закупает мебель для приёмных главврачей, а не кислород для детей, в паллиативе будут умирать не только дети, но и те, кто их лечит.
Подписывайтесь на канал «Вскрытие покажет», если хотите знать, почему из медицины бегут лучшие, а боль остаётся — только у тех, кто не может уйти.