Господин Келлер был человеком, чья жизнь измерялась аккуратными столбцами цифр в бухгалтерских книгах и размеренным тиканьем настенных часов. Он верил в порядок, в то, что дважды два – четыре, а утренняя газета – это сводка законов мироздания, пусть и напечатанная на дешевой бумаге. Каждое утро он погружал нос в свежий, пахнущий типографской краской листок, впитывая войны, скандалы, прогнозы погоды и рецепты пирога с ревенем. Новости были для него воздухом, которым дышит цивилизованный человек.
Пока однажды, разбирая архив, он не наткнулся на старую папку. В ней лежали пожелтевшие вырезки: репортаж о его собственном героическом спасении тонущего ребенка в городском пруду (хотя Келлер плавать не умел), интервью с ним же о его якобы новаторском методе бухучета (абсолютная чепуха), и некролог… его собственный. Датированный прошлым годом. Со всеми подробностями «скоропостижной кончины» и соболезнованиями несуществующей жене.
Первой реакцией был смех. Короткий, сухой, как треск сломанной ветки. Потом холодный пот. Он позвонил в редакцию. «Опечатка, дорогой господин Келлер, – бодро ответил голос. – Случайно использовали старый шаблон некролога. Ничего страшного!» Ничего страшного? Его похоронили заживо на бумаге, а это «ничего страшного»?
С этого дня Келлер стал подопытным кроликом собственного скепсиса. Он начал проверять. Маленькую заметку о ремонте моста – мост стоял целый и невредимый. Сенсацию о нашествии ядовитых пауков – в музее естествознания лишь пожали плечами. Отчет о блестящих экономических показателях – его собственная зарплата и цены в магазине кричали об обратном. Каждая ложь, каждое преувеличение, каждое умолчание оседали в его душе тяжелым, токсичным шлаком. Вера, та самая, что скрепляла его мир, рассыпалась как труха.
Он перестал покупать газеты. Выбросил телевизор. Радио заменил на пластинки с Бахом. Мир за окном не рухнул. Солнце вставало, трамваи звенели, соседка по-прежнему вывешивала ковры по средам. Но Келлер стал чужим. Он ходил по улицам, слыша обрывки разговоров о «чудовищном скандале» или «великом прорыве», и чувствовал себя глухим среди слышащих. Он знал тайну: Император голый. Но кричать об этом было бесполезно – толпа восхищалась невидимыми одеждами.
А потом случилось Нечто.
По телевидению (его показывали в витрине магазина электроники) срочно прервали передачу. Ведущий, с лицом, изуродованным гримасой важности, объявил: «Только что! Сенсация! Господин Келлер, бухгалтер из четвертого квартала, исчез при загадочных обстоятельствах! Полиция подозревает похищение инопланетянами или деятельность тайной секты!» Камера показала его дом, его пустое кресло у окна. Соседка, с которой он поздоровался утром, истерично вещала в микрофон о «странных огнях» и «подозрительных личностях» возле его дома прошлой ночью.
Келлер замер, глядя на экран. На него самого, которого… не было? Он медленно подошел к своему дому. У подъезда толпились люди, журналисты, полицейские. Он попытался пройти.
«Посторонним вход воспрещен!» – рявкнул полицейский.
«Но я… я же Келлер!» – выдавил он.
Полицейский окинул его снисходительным взглядом. «Келлер? Господин Келлер исчез. Сегодня утром. По телевизору сказали. А вы кто? Шутник? Или из той самой секты?»
Келлер попытался объяснить соседке, что он просто ходил за хлебом. Она отшатнулась: «Он! Это его призрак! Или клон! Я видела репортаж!»
В полицейском участке его выслушали с каменными лицами. Проверили документы. Покачали головами. «Видите ли, господин… э-э… Келлер, – сказал следователь, разглядывая его паспорт как фальшивку. – У нас есть свидетельства. Телерепортаж. Показания соседей. Ваше кресло… пустое. Это очень серьезная улика. А вы… вы просто появляетесь и говорите, что вы – это вы. Это… ненадежно. Чревато последствиями для общественного спокойствия».
Его не арестовали. Его… игнорировали. Он стал призраком собственной жизни. На работе его место было уже занято «в связи с трагическим исчезновением». В банке счет заблокирован «до выяснения обстоятельств смерти/исчезновения владельца». Даже его любимое кресло в кафе занял незнакомец. Мир, управляемый новостями, вычеркнул его из реальности и заменил медийной химерой. Он был жив, но юридически, социально, информационно – он перестал существовать.
Тогда Келлер понял. Чтобы жить в этом мире, нужно не отрицать ложь. Нужно ее возглавить. Он купил самый дешевый диктофон и старый фотоаппарат. Он стал тенью, ловцом сенсаций из ничего. Сфотографировал трещину в асфальте – «Тайный подземный ход террористов!». Записал на диктофон шум ветра в трубе – «Жуткие голоса с того света в мэрии!». Состряпал «секретные документы» о планах переноса города на Луну. Он отправлял свои творения в редакции анонимно.
Их печатали. Их обсуждали. Его «правда», рожденная в тишине его небытия, оказалась гораздо вкуснее, чем старая, пресная ложь. Он стал призрачным информатором, мифом городских редакций. Его абсурдные выдумки формировали повестку дня, вызывали парламентские запросы, меняли маршруты автобусов. Он кормил чудовище, которое его поглотило, и чудовище росло, требуя все больше.
Иногда, глубокой ночью, глядя на стопки газет с его «разоблачениями», Господин Келлер издавал тот же сухой, трещащий звук, что и при виде своего некролога. Но это уже не был смех. Это был звук пустоты, заполняемой новостями. Он был мертв. Он был жив. Он был самым влиятельным человеком в городе. Он был никем. Новости по-прежнему врали. Но теперь он писал их сам. Так было проще. Так было безопаснее. Так было нужно.