Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«Надежды Мархи были сломлены — но вспыхивали теперь вновь и вновь, отчаянным, мучительным пламенем!
Вечерние сумерки ниспадали на башни Эрдзие-Бе, словно тяжёлое муслиновое покрывало, пропитанное ароматом влажной листвы и цветущих миндальных деревьев. Мягкий багряный свет проникал сквозь узкое окно, разливаясь по каменным стенам багрово-размытыми отсветами солнца... Пятнадцатилетняя княжна сидела у окна, чуть склонив грустную головку над вышивкой. Игла её безучастно ходила по ткани, выводя узоры цветов и сказочных птиц, каких никогда не доведётся больше ей увидеть своими глазами: из далёких садов великого Саладина, о которых рассказывал ей Джамболат…
Вышивала девушка в башне высоко, -
Синий шёлк и золото.
Небеса далеко…
Окно раскрыто,
Ветер шепчет в тишине…
Где мой герой,
Вернётся ли ко мне?
Девушка юная,
Дочь князя,
Мечтает,
Звёзды далёкие по ночам считает.
Витязь мой,
Ты где
По свету в пути?
Вернись ко мне! -
К солнцу нам не дойти…
Шёлк да золотая нить в руках её.
Вышивала радость свою и горе всё…
«Ветер принесёт ли тебе письмо моё?
Вернись же ко мне,
Мой герой», -
Поёт…
Ветер свежий
Песню шепчет.
Не молчи,
Расскажи,
Где герой мой?
Разгони тучи! -
Вышивала я тамгу нашу,
Символ семьи,
Но без неё бессмысленны все маски мои…
Сердце в трепете.
Любовь навек одна.
Ждёт тебя,
Витязь мой,
Золотая луна.
Пусть путь нелёгок, -
Пройдём его вместе! -
Вышивала девушка надежду всю без лести.
Шёлк да золотая нить в руках её.
Вышивала радость свою и горе всё…
«Ветер принесёт ли тебе письмо моё?
Вернись же ко мне,
Мой герой», -
Поёт…
В памяти Мархи вновь и вновь вспыхивали картины той призрачной недели, когда по ночам покидала она родительский замок, чтобы увидеться с ним. Сердце её замирало от воспоминаний, и сладких, и горьких, когда вдвоём летали они верхом по горным дорогам, и алая её накидка развевалась на ночном ветру, и казалось ей тогда, что огромный живой мир раскрывал ей двери невиданной свободы... Тогда она ещё верила, что любовь и впрямь подобна заснеженным горным вершинам — прекрасна, благородна и недосягаема.
Но всё обрушилось в один миг... Глаза Мархи снова наполнились слезами боли и унижения, когда она вспомнила бледное от негодования и злорадного торжества лицо старшей сестры Седы, вдруг протянувшей ей на ладони родовое кольцо с синим сапфиром на тонком кружеве серебра:
- Смотри же и суди сама, сестрица! Серьги твоего «героя» принадлежали раньше моей матери! Они лежали в селинге — приношение от нашей семьи! Украшения мёртвых дарил он тебе, видишь?! Позор и бесчестье для нашего рода!
Марха не верила, не хотела верить ей, отвергая возможность подобной подлости со стороны любимого Джамболата, прекрасного героя из далёкой Кабарды... И всё же сомнения чёрными воронами кружились над её измученным умом.
Белый, будто свежий снег, конь пховского их гостя исчез из княжеских конюшен, — исчез одновременно с отъездом её возлюбленного, мчавшегося на помощь великому Саладину…
- Даже если он и взял этого коня, так ведь только для того, чтобы сразиться с неверными в Урсалиме!.. – яростно шептала она себе самой в сумеречной тишине.
Ясное лицо Джамболата в глубоких сумерках казалось ещё ярче, его голос, такой сильный и мелодичный, звучал для неё снова и снова: «Я вернусь и заберу тебя с собою, Марха, светоч моего сердца…»
И вот теперь она то и дело вытирала непрошеные слёзы, застилавшие глаза, и снова перебирала в памяти те бесконечные оправдания, какие только способна придумать мятущаяся женская душа:
- Вдруг эта лживая... стерва сирота, Мелх-Азни, нарочно украла коня — из зависти ко мне, чтобы выставить виновным моего Джамболата?! Потом лицемерка испугалась обряда с лягушкой и вовремя вернула краденого коня, а сама сделала вид, будто случайно его нашла… А может быть, вором на самом деле был Дзугу?! Да-да, именно старый пасечник украл коня, а мой Джамболат случайно обнаружил его, хотел освободить, и тогда слуги, подосланные нашими врагами, схватили его и оговорили безвинно…
Девичья гордость требовала обвинить в случившемся… кого угодно, только не себя!.. Марха резко встала, отбросив вышивку — силуэт павлина остался незавершённым, будто символ её оборванной мечты. Сердце её рвалось навстречу истине — какой бы суровой она ни была...
Но, прежде чем успела она выбежать из замка и пересечь в сумерках двор, чтобы проникнуть в сарай, увидеться, поговорить с дорогим сердцу узником, — её перехватила несшая добровольную стражу на пороге комнаты бдительная Седа. Она крепко схватила младшую сестру за руку и, сурово отчитывая, поволокла обратно... Заперев тяжёлую дверь башни, Седа в довершение торопливо ушла докладывать брату Лече о поведении Мархи!
Несчастная юная княжна бессильно приникла к холодным камням башенной стены, сердце её вновь обожгла боль обиды, страсти и одиночества... Она вспоминала те тайные ночи и сладостное имя, что повторяла она сотни раз, когда они были вместе: «Джамболат…»
Эхо отвечало ей едва слышно, глухо; свет, и без того тусклый, окончательно гас... И вновь, роняя слёзы, она склонилась над вышивкой, на которой располагались недошитые лепестки роз и сверкающие перья несуществующих волшебных птиц…
«Как может такое быть?! – повторяла она беззвучно, снова и снова. – Он не мог, он просто не мог этого сделать!..»
Марха ещё не знала, что с каждой уходящей минутой сердце её понемногу взрослело и мудрело — так земля становится суше после грозы, а небо печальней после захода солнца. Время тихо и незаметно меняло её, заставляло душу, словно бабочку, рваться из кокона детства...
Вышивка лежала неподвижно, пропитываясь горькими думами княжны, тонкая игла оставалась не у дел, в стороне — такая же беспомощная, какой становилась сейчас и сама Марха пред неумолимой истиной, пред той незримой перегородкой, что отделяла её от Джамболата… и от беспечной, радостной девочки, которой была она ещё вчера!
* * *
Вечер опускался на Эрдзие-Бе неспешно, лениво, будто протяжная мелодия… Остывающее золото заката плавно растекалось по мощным стенам башен, затихая в саду, где старая слива, росшая прямо под окнами женских покоев, роняла облетающие лепестки в мокрую от росы весеннюю траву... Над этим устоявшимся спокойствием, сотканным из привычных звуков и наполненным размеренным стуком шагов по гулким древним плитам, медленно сгущалось иное, невидимое напряжение. Свет угасал, исчезая с длинного, потемневшего от времени стола в зале замка, — там, где когда-то после дождя плясали солнечные пятна, ныне под тягостным сводом забот собрался семейный совет. Теперь золото уступало место суровым теням.
Отец, князь Олхудзур, крепкий и прямой, с серебристым налётом на висках, но всё ещё державшийся по-молодецки, смотрел строго и задумчиво, точно примерял на руку тяжёлый щит; возле него сидел Леча — сосредоточенный, весь пронизанный каким-то неведомым, невысказанным беспокойством; старшая из дочерей, Седа — держалась рядом с отцом и братом, подняв подбородок чуть выше обычного, напряжённая, с надменно сжатыми губами... Мелх-Азни звать не стали, — пусть отдохнёт после долгой дороги и сложной операции в Сахане; она ни о чём не знала и оставалась в своих покоях.
Тийна сидела чуть в отдалении, в тени. Стоявшая за плечом матери Марха прислонилась к дальней стене — хмурая, ранимая, почти болезненно красивая, переполненная смутным раздражением... Понимая, что речь сейчас может зайти о её собственном поведении, изнемогая от внутренней досады и пытаясь хоть чем-то отвлечь внимание от своей особы, она вдруг глубоко вздохнула, решившись вырваться из тишины:
- Интересно, знает ли кто-нибудь, — с наигранным трагизмом протянула она, вкрадчиво опустив ресницы, — какой ещё позор готовит нам ваша непорочная Мелх-Азни? Совсем она не такова, какой положено быть будущей жрице!
- Ого, с каких это пор? — подал голос Леча, бросив быстрый взгляд на Седу.
- Я умолчу о ненужных подробностях, — продолжала Марха, входя в роль блюстительницы семейной чести и стараясь казаться строгой и обиженной, — но скажу прямо: хоть сколько ей говори — всё без толку. Что ещё взять с такой кокетки! С каждым мужчиной заигрывает, всем старается понравиться с первого взгляда…
- С кем же это, например, она заигрывала и когда? — полюбопытствовал Леча, незаметно сделав знак Седе. Та поспешно прикрыла рот концом платка, стараясь не выдать невольной улыбки.
- Со всеми подряд! — смело выпалила Марха, намеренно повысив голос, — даже с теми, кто едва умеет слово вымолвить по-человечески!
Олхудзур недоуменно приподнял бровь… Довольная его вниманием Марха, вытянув шейку, словно маленькая куропатка, возвещала дальше во всеуслышание:
- Когда идёт в село мимо Башни могильников — непременно улыбнётся стражникам, только и знает, что глазки им строить! Обоим! Ещё и рукой помашет им или платком, распускает хвост, будто… павлин! А те-то, несчастные, того и гляди, засмотревшись на неё, вот-вот оба с башни свалятся!
Словно по команде, засмеялись все сразу... Седа, не справившись с собой, прыснула в сложенные ладони и тут же притворно закашлялась; Леча расхохотался открыто. Даже княгиня Тийна, всегда строгая в обращении, не удержалась — на лице её заиграла озорная улыбка.
- И с нашим пховским гостем, например… - увлечённо и настойчиво гнула свою линию Марха, - прямо рядом с ним всё время вертится!
- А может быть, чего доброго, Мелх-Азни и конюху, старому Дую, строит глазки?! — с серьёзным видом продолжила потеху Седа, едва переводя дух.
- О, так это всем теперь беда пришла — и стражам Башни, да ещё и конюхам! — с шутливым пафосом подхватил Леча, а за ним и Тийна, разглядывающая Марху с нежной иронией:
- Подумать только! Вот уж воистину, никто не ожидал от неё такого…
Голоса семейства изнемогали в настоящем водопаде смеха... По всему залу разливалось эхо ликования, редкого для их рода, столь не склонного к непозволительной откровенности в эмоциях.
- Да уж, — смахивая неуместные слёзы, выступившие на глазах от неслыханного веселья, подытожил наконец Олхудзур, — столько не смеялся, пожалуй, я за жизнь ни разу; разве что наш Кривой Гила, когда по молодости ходил у меня в оруженосцах, мастер был насмешить! Но что говорить, — Марха нынче победила и его.
Марха притихла и потупилась, красная, как мак… Веселились-то вокруг все, кроме неё!
- Похоже, в жрецах у нас теперь большой недостаток, — проговорила она затем снова, вполголоса, машинально поигрывая кисточкой на поясе — словно бы сама с собой, однако так, чтобы все за столом её услышали.
- Это с чего же ты вдруг так решила? — прислушавшись, удивилась её мать, княгиня Тийна.
- Да так… сделала некоторые наблюдения, — небрежно обронила Марха, — скоро и первого встречного начнут посвящать в сан!
Тийна замерла, неприятно ужаленная непонятной выходкой дочери. Сложив на столе руки, она чуть подалась вперёд, беспокоясь, как бы вовремя отвести дело от надвигавшейся ссоры.
Олхудзур, утомлённый утренними заботами в Сахане и не терпящий недомолвок в доме, встревоженно нахмурился:
- Осторожнее, дочь, — его голос был твёрд. — Кого это ты имеешь в виду? Жрец наш — человек уважаемый, и я его слова всегда слушаю.
- Мы все прекрасного мнения о репутации Элгура, он давно известен всей Мелхисте, — холодным тоном вмешалась Седа, пристально глядя на Марху, — отец не доверил бы недостойному наставнику воспитание твоей сестры. Элгур, кстати, и тебя когда-то грамоте учил, — такова, выходит, теперь твоя благодарность?.. Может быть, мне рассказать жрецу, как ты о нём отзываешься за его спиной… а ещё о том, как ты в отсутствие старших обходишься с Мелх-Азни?!
Марха вспыхнула, хотела огрызнуться, резко вскинула голову, тёмные глаза её блеснули…
- Дочка, оставь, будет только хуже, — попыталась разрядить напряжение Тийна. Она нежно коснулась запястья правдоискательницы Седы, пытаясь смягчить её горячий нрав: — Старца огорчило бы такое известие, не стоит ему об этом говорить!
Но та уже не отступала:
- Отец, — решительно заговорила она, явно желая досадить младшей сестре, — вчера я вошла к Мархе и застала её на ссоре с Мелх-Азни. Марха проявила недостойное поведение, я слышала грубые слова, и считаю своим долгом заявить об этом!
Князь взглянул на сына:
- Так ли это, Леча?
- Всё верно, отец, — со вздохом подтвердил тот, спокойно и грустно. — Я тоже был при этом. Марха была зла и позволила себе много лишнего, и сестра наша Мелх-Азни претерпела немало обид.
- Ах, вот в чём, оказывается, всё дело!..
Князь медленно посмотрел на дочь:
- Не годится, Марха, так себя вести. Недопустимо тебе поднимать голос против сестёр! Мелх-Азни родная всем вам, пусть не по крови, но по дому…
Марха стояла мрачно, с выпрямленной спиной, поджав губы... Отец отчитывал её негромко, но сурово, с властной строгостью старейшины:
- Тебе, девушке, притом младшей в семье, кротость и почтительность пристали прежде всего, что бы ни случилось. Вот о чём нужно помнить, иначе род не устоит. И чтобы больше о подобном я не слышал!
Марха не ответила. У неё щемило под ложечкой, но оправдываться вслух или извиняться не позволила бы гордость…
Князь встал, коротко кивнул:
- Думаю, на этом всё. Кажется, я выразился ясно — и надеюсь, беседа об этом больше не понадобится, — буркнул он, раздражённо выдохнул и вышел из залы. Семейный разговор далее продолжился без него...
Уловив, что мать постарается загладить её выходку, Марха тут же оживилась и быстро перехватила инициативу:
- Вы, как всегда, неверно меня поняли! Я говорила вовсе не о нынешнем жреце, а о будущей жрице… о Мелх-Азни! — воскликнула она, с удовольствием отмечая, как внутренне напряглись её слушатели.
- Ты опять за своё?! – сведя соколиные брови в одну черту, привстал с места Леча.
Тийна устало провела рукой по виску:
- Довольно, дети!
- Нет, только представьте, — поспешно продолжала Марха, торжествуя, — когда не станет Элгура — чьё слово мы будем вынуждены ставить выше княжеского? Кому будем подчиняться? Но, увы, таков обычай…
В лице Седы промелькнула тень, синие глаза её сверкнули, как зимние ледники...
- Просто я — не знаю, как вы, — считаю странным и неприемлемым, — доверительно принялась объясняться Марха, с нарочитой скромностью потупив глаза, — позволять всяким не помнящим своей родни и родства [1], рождённым в соломе [2], приносить за нас жертву и делать поминки нашим предкам… Если чужая кровь вторгнется в род, как может она быть признана законной? – ввернула она с испытующей усмешкой.
У Лечи резко дёрнулось веко, тёмный румянец подступил к его скулам:
- Рождённые в соломе?! — перебил он. — Да знаешь ли ты вообще, в Чью сторону слова бросаешь, Чьё Имя сейчас унизила?
- Авлирг, не надо при ней, прошу тебя! – вскричала, хватая его за рукав, Седа.
К ней присоединилась и Тийна:
– Что ты делаешь, она же ещё не…
Княгиня не договорила и побледнела. Леча тоже внезапно умолк, махнул рукой и принялся мерить зал шагами, ходя из угла в угол.
Марха вертела головой во все стороны и расширившимися глазами наблюдала за семьёй. Что здесь со всеми, собственно, происходит? Её ошеломил выпад брата и странные, вырвавшиеся у него в порыве чувств слова… Почему вдруг такая буря из-за одной её случайной фразы?
- Я не могу понять, что вы такое сейчас говорите, - начала она.
- Если даже не понимаешь, о чём идёт речь, — бросил Леча, уже не контролируя себя, — не вмешивайся в дела взрослых, пока не доспеешь головушкой.
На сей раз мать… одобрительно кивнула! Это окончательно поразило Марху…
- Я ведь замечала не раз, что ты завидуешь Мелх-Азни, — без тени улыбки добавила княгиня Тийна, — скажи честно, неужели ты хотела бы занять её место?! Мелх-Азни ничем тебя не обидела и не заслужила злых слов.
Марха едва ли не корчилась в муках негодования. Это сказала её мать, Тийна, со своим характером — мягким, как подошвы чувяк, смазанные маслом, — и вдобавок хмурилась, глядя на неё!
- Осторожнее, Марха, — безмятежно проговорила Седа. — Может быть, ты сама хочешь попробовать стать жрицей? Может быть, нам всем стоит попросить Элгура, чтобы он вместо Мелх-Азни взял в ученицы тебя?!
Марха запнулась, при матери не решившись ответить сестре всё, что хотела бы, лишь губы её побелели и сжались… Леча же неожиданно улыбнулся, просветлев лицом:
- А что, впрямь забавная идея – Марху сделать жрицей!
- У Авлирга нашего сердце мягкое, как шерсть, — с тонкой, как серебряное лезвие, усмешкой, прозвенела Седа, — ему врагов всегда жаль…
Все в недоумении повернулись к Седе за объяснением.
- Жрицам замуж ведь нельзя, — уточнила Седа, — вот брат и радуется: не придётся мучить кровников и выбирать – кого бы из них наказать… Мархой.
Леча широко улыбнулся:
- Седа, как всегда, в цель попала. Не позавидуешь ведь участи бедного парня!
- Благодарю… Меня, значит, в жрицы готовите?.. Ну, а врагам тогда взамен вашу любимицу Мелх-Азни отдайте, - подлила себе же масла в огонь тайно уязвлённая Марха.
- Тогда, глядишь, уж одним врагом меньше будет, - от души расхохотался Леча. – Через Мелх-Азни и кровник кунаком бы сделался!
Тийна вздохнула с облегчением:
- Вот и шутки, наконец, и мир между вами, и славно; так бы всегда. Я уж переживала, что вы опять вот-вот все между собой переругаетесь! Дикачу девнал вон машар тоьлу [3]. Вражда жизнь человека сокращает, а весёлый смех его дни продлевает. Не ссорьтесь, вы всегда должны держаться вместе, мы ведь одна семья!.. С добром оставайтесь, дети.
Марха предпочла промолчать, едва натянув кривую полуулыбку.
- С добром и тебе оставаться, нани! – пожелал Леча, Тийна простилась и вышла. После её ухода атмосфера сразу ощутимо помрачнела.
- Странные у вас какие-то нынче шутки, - кисло выдавила из себя Марха.
- Может быть, и не шутки, - с нажимом, обнадёжила её Седа.
Марха на миг словно задохнулась…
- Влияние жреца тебе как раз на пользу пошло бы, Марха… — задумчиво произнесла Седа и пригрозила: — Все мы знаем Элгура как строгого и справедливого учителя, совесть Мелхисты, и Мелх-Азни, воспитанная им — образец поведения. Но, если у тебя находятся возражения, мы с Лечей расскажем отцу обо всём!
Брат согласно кивнул… У Мархи помутилось в глазах. Неужели… Седа и ему сказала?! Как она могла?! Выражение лица Мархи красноречиво говорило о вселенской обиде! Интересно, сколько он уже успел узнать?..
- Тогда и у меня тоже найдутся кое-какие новости, – заявила Марха и поведала опешившим брату и сестре о недавнем происшествии с Тийной ночью в кладовой. – Ведь нет ничего плохого в том, что я просто хочу знать – какой же веры моя мать? Что на это теперь скажете?!
Леча выпрямился и внимательно оглядел Марху с высоты своего роста изучающим взглядом, будто впервые её увидел. Та выжидала, с дерзкой и лукавой улыбкой, склонив головку чуть набок. Седа, затенив взгляд опахалом густых ресниц, замерла, прикусив губу. Напряжённая тишина повисла под сводами замка...
- Мать той же веры, что и я! — отчеканил Леча. — И советую тебе впредь не забираться в те дебри, где ты не постигаешь смысла собственных дел.
Седа, слегка кивнув, пристально посмотрела в глаза брату, а Марха разом от изумления растеряла весь свой пыл, не зная теперь, где же истина, и что за тайны такие скрывают от неё все домашние. Тревога не отпускала её даже после словесной схватки.
Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, исподлобья пронзительно глядя на узоры украшавших стену истингов... Кровь пульсировала в висках — с негодованием смешивалось отчаяние, самолюбие так и рвалось наружу… Мелх-Азни, слава богам, сейчас здесь нет, и она не видела как из-за неё все унижали сегодня гордую Марху; да и наверняка этой трусливой плаксе ни о чём не скажут, чтобы пощадить её, не наносить ей лишней раны; она до поры до времени ни о чём и не будет знать… но уж как-нибудь позже, оставшись наедине, Марха непременно шепнёт ей, при случае, насквозь обидное, упрекнёт в ябедничестве... Пусть знает хитрая приживалка, что не добиться ей от Мархи ни жалости, ни признания! Она всегда будет чужой, как соломенная кукла…
Потом, уже ночью, Марха долго лежала без сна, смотря в потолок — сцены прошедшего дня тугим клубком всё крутились в памяти. Ни радости, ни веселья в ней больше не оставалось. Обида клокотала в ней, глубоко под сердцем — подобно чёрным водам, закованным в прорубь до весны... Уколы её сменялись тоской, но в глубине души росло желание во всём разобраться самой. Теперь Марха была уверена — в стенах этого замка слишком много тайн, чтобы кто-то здесь мог быть по-настоящему одиноким.
* * *
В последнюю ночь их с Джамболатом встреч пришла Мархе фантазия угостить дружка домашними сладостями. И вот, поздно вечером, готовясь к свиданию, решила она наведаться в кладовую, где хранились немалые запасы. Кладовая, как и все женские помещения, располагалась на втором этаже башни...
Забравшись туда, Марха вначале испугалась, когда услышала шорох (неужели ей предстоит близкое знакомство с мышью или, чего доброго, даже с крысой или хорьком?!), а потом застыла, как громом поражённая. За пёстрой занавеской, отгораживающей дальний угол, мерцал огонёк, и оттуда доносился чей-то тихий голос:
- Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием, прости мне моё малодушие, ведь ни мужу, ни детям не решаюсь я открыть истину…
Марха отступила назад и пошатнулась – ореховая скорлупка хрустнула под её каблучком. Марха слабо вскрикнула… Заметались в углу неровно колеблющиеся тени. Погасла искорка. Заколыхавшись, занавеска внезапно отдёрнулась, и перед Мархой предстала, с потушенной восковой свечой в руке, её мать – бледная, как призрак и трепещущая, как захваченная пленница. Кто из них двоих был сильнее потрясён этой встречей?..
Марха захныкала, искусно разыграв расстроенного ребёнка, которому внезапно так захотелось сладенького, что никакой сон не идёт, — и Тийна сама доверху наполнила карман дочери сладостями (были там и засахаренные фрукты, и миндаль, и фисташки, и любимое в детстве лакомство Мархи, — хьаьмц [4]), и проводила Марху в её спальню, и уложила её, расплетя ей на ночь косы…
Простоволосая Марха ныла и чуть ли не скрипела зубами, - битых три часа ведь украшалась, умащала волосы ароматами, а теперь весь труд даром пропал — начинай сначала… Время течёт быстро, неумолимо приближаясь к полуночи, и конь вот-вот подаст голос, и милый свистнет за стеной, а мама даже и не думает уходить — всё сидит рядом на краешке кошмы, по головке девочку свою маленькую гладит… О, мама, до чего наивна ты!..
Тийна, разбудив служанку, попросила её принести для княжны отварной черемши в молоке, считавшуюся в народе средством от бессонницы... Марха, вытерпев и это, притворилась, будто дремлет, — чтобы поскорее ушла мать, чтобы успеть снова одеться, причесаться, подготовиться к свиданию, — и, подсматривая за матерью сквозь густые ресницы, сделала ещё одно открытие, подметив у той новую причуду: удаляясь, Тийна украдкой чуть коснулась лба её, груди, обоих плеч… Что за странный знак начертала на дочери её рука? Знак напоминал солярный символ, который так часто изображали в их земле на стенах домов, башен и могильников ради покровительства и защиты от бога Солнца…
Нет, позвольте, — это среди ночи-то, когда, как всем известно, солнце уходит светить в подземный мир?! К кому же из богов могла обращаться Тийна, называя его «отцом небесным»? Что бы всё это значило?
Одна-единственная мысль неотступно преследовала Марху и не давала ей покоя: что же такое может скрывать ночью в кладовой смиренница Тийна, какую страшную истину не смеет она поведать ни Олхудзуру, ни детям, что за сокровища такие она там прячет?! Золотые и серебряные монеты?.. Шкатулку с украшениями?.. Редкие ткани, купленные у торговцев тайно, без ведома мужа?.. — Но ведь иметь эти богатства и пользоваться ими правитель Цайн-Пхьеды никогда своей супруге не запрещал! Если только… уж не дарит ей всё это кто-нибудь другой?!
Марха тщетно перебирала различные догадки... Бухахь г1ура йоцуш, 1ам т1ехь ша бийр бац [5]! Мать далеко не молода, ей уже далеко за тридцать; фигура её постепенно округляется, так бывает со всеми, кто наедается по ночам сладостей в кладовке; настоящей красоты, — что бывает лишь в ранней юности, как у неё, Мархи! — никогда больше не вернуть… Теперь вот ворожит с горя под покровом ночи, чтобы сердце мужа не украла другая. Точно!!! – осенило Марху. И как это сразу она не догадалась!
Поздно, наверняка уже поздно: отец то и дело по делам куда-то уезжает из замка, — ясное дело, присматривает такой жене замену; и, хоть отчасти жаль маму, но поделом ей — кем надо быть, чтобы при всех условиях не пользоваться случаем?! Чудом вырвалась в княжеский замок из села Моцарой с берегов озера Галайн-Ам, но и в теперешнем звании подать себя не умеет… Что вообще отец нашёл в ней…
Чем привороты тайные шептать да вшивать амулеты в ворот мужниных рубашек, лучше бы талию берегла, брала пример с дочери! — вот уж Марха никогда, ни за что не станет такой! Она весь миндаль, и мушмулу, и фисташки лишь для обожаемого Джамболата будет припасать и хранить… (между прочим, Марха с детства терпеть не могла с кем-нибудь делиться, и для неё, любительницы сладкого, подобное решение являлось величайшей жертвой!)
«Нана не так проста, как кажется, — размышляла Марха, — за нею придётся теперь последить. Настанет день, когда при случае я выведу её на чистую воду… если понадобится — то и при всех! А пока её пхабуург [6] мне пригодится: если вовремя подавать нужные намёки и держать мать в постоянном опасении, что я могла бы выдать её секреты отцу, так умеючи можно достичь многого. Вот сегодня, например, сколько всего мне сегодня без единого замечания перепало, - а ведь это только начало!..» — девушка, довольно улыбаясь, ощупала туго набитый сладостями карман под мышкой.
Тут она и в самом деле едва не уснула, запутавшись в долгих рассуждениях, но чуткое ухо сквозь полузабытьё уловило ржание коня, и Марху как вихрем сдуло с постели... Она вскочила, закутываясь до глаз в гульмальда [7], сбросила свои к1ажа [8] и, держа обувь в руках, босиком заторопилась к лестнице… Утомившаяся за день служанка, на её счастье, снова уже прикорнула в уголке, побеждённая самым мирным сном.
* * *
Всё, что ведёт в ночь и тайну, обладает особенным притяжением среди гор Кавказа…. Вот почему Тийна никогда не прятала от самой себя этой силы, не убегала — просто жила с нею, как с лунным светом в сердце, и несла её сквозь крутые горные зимы, сквозь женские дневные хлопоты и сквозь всю свою судьбу, когда руки Олхудзура внезапно оторвали её от лесистого берега, где впервые услышала она вечное имя Христа.
Она родилась в ауле Моцарой, где зелёная окантовка леса сужалась у вод озера Галайн-Ам. Озеро стояло посреди земли, как прозрачная купель, в которой ночевал месяц, и к храму, что построили на берегу фиренгские монахи, можно было идти по тропинке, средь сочных стогов сена и девичьих песен… Бабка Тийны, дряхлая, ласковая, сама с детства водила её на тайные моления среди весёлых подруг и строгих соседок:
- Свет твоего сердца пусть будет глубже озёрных вод. Не бойся никого, но не хвались напрасно, — учила она.
Высоко над озером с весны и до осени сверкал снег, и Тийна росла в утверждённой тайне, и вера её была так же крепка, как горы, среди которых она росла, пока в тот беспокойный август, когда пошёл ей семнадцатый год, не встретила на берегу его — чужака, мелхистинца... Князь Олхудзур, не знавший отказа ни в каких желаниях, пленился её грацией и чистотой глаз, как пленяется заядлый охотник игрой солнечных зайчиков в траве. Облик его смутил душу Тийны своей исступлённо-мрачной красотой, она растерянно ответила на приветствие и, обойдя его, пошла дальше по тропе, неся свой кувшин, он же неотрывно смотрел ей вслед… О, зачем только она оглянулась?!
Не прошло и трёх дней, как он забрал её — не спросив даже, чем дышала душа её, настолько нежная, что шум речей съедал её, как падкий ветерок молодую листву... Олхудзур увёз её в свой замок, в Цайн-Пхьеду, где правила иная вера и молчаливой силой первенствовал жрец Элгур… На третий день после похищения, когда ночь сыпала на башни Эрдзие-Бе острые росы, Тийна, впервые оставшись одна, услышала незримый стон, подобный дыханию уходящей матери: «Не изменяй, дитя, той вере, с которой отпускала тебя твоя земля.»
Олхудзур горячо любил жену, но знал её лишь как женщину, не как таинственное дитя иных обетов, с тайным, сокрытым от него, крещальным именем — Теона. Она стала матерью его детям и княгиней Мелхисты, но вся жизнь её была словно лодка с двойным дном: для людей — одно, для Бога — другое. В душе её жила тонкая радость: «Сердце моего князя принадлежит мне, — думала она, — но сердце моего сердца сокрыто во Христе».
Когда в мелхистинские горы забрёл грузинский монах в плаще из чёсаной овечьей шерсти, первым из укрывших пришельца был пасечник, мастер по изготовлению восковых свечей и любитель затей, под чьей обветшалой пристройкой скрывался подземный ход… И с тех пор в катакомбном храме под Цайн-Пхьедой, куда вело три тайных хода: с пасеки, из леса и даже из самого княжеского двора, начали собираться на ночные службы немногие христиане. Появлялись там и сам пасечник Дзугу, и трое местных мужчин, Коци, Кхабар и Эса, и крестьянка Совгат, и три дочери её — сестрички Ровзан, Жовзан и Ловзан... Среди них приходила и сама Тийна, остро ощущавшая хрупкость своей благородной затеи: когда после богослужения толпа расходилась из храма, отец Ефрем благословлял Лечу и Седу, приведённых мачехой, говорил им слова обетований и поучений, но обряд крещения был отложен до лучших времён — пока утихнет слепая ярость язычника-князя.
Тийна была и смелой, и осторожной. Когда по селу блуждали сплетни — то где-то в окнах замка по ночам мутно светилась свеча, то чьи-то тени роились ночью за крепостными воротами, — Олхудзур, занятый сражениями и судами, только отмахивался: «Призракам дороги не указ». Он доверял жене, не ведая о том, что ночью, после колыбельных и добрых пожеланий детям, она, закутанная в шерстяную накидку, осторожно ступает по испещрённому трещинами камню туннеля, уносящему её вдоль плачущих стен в глубины подземелья… Знал он о вере её ничуть не больше, чем о подземных ручьях, питающих землю. Главное — вернуться домой, чтобы у очага ждали тепло и покой, — это было всё, к чему стремился Олхудзур.
Чаще всего Тийна простаивала по ночам в тихом мраке чисто убранной кладовки, между корзин с орехами и сушёными ягодами, пряча в ладонях огарочек восковой свечи... Там был у неё свой маленький молитвенный угол — со старым образом из дома матери в Моцарое, пронесённым когда-то тайком в узелке с приданым в княжеский замок. Там молилась она беззвучно, шептала наедине слова, которые никто из её домашних не слышал:
- Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием…
Но в редкие ночи, когда весь замок погружался в сон, потаёнными тропами направлялась она по подземным ходам, ведущим к церкви, иногда брала с собою и Лечу с Седой — словно по дорогой договорённости: путь в истину нужно разделять с теми, кто поймёт твою правду. С Олхудзуром была она честна лишь в любви, не в вере: тут словно было её собственное владение, засвидетельствованное перед Богом, недоступное и сокрытое для человека…
Потому жила Тийна меж двух миров, и страх, и радость даны ей были поровну: днём была она нежной супругой и кроткой матерью, хозяйкой вышитых колчанов и шёлковых лоскутков, ночью — тихой подвижницей в подземном сумраке, твёрдой хранительницей самой первой истины, как учили её прежде женщины-единоверки на святом Галанчоже...
Ибо песчинка тайной веры, попав в сердце, неспешно и кропотливо отделяет человека от мира на всю жизнь, как тёмная трещина в скале, ведущая внутрь, ко храму Света…
* * *
Весна в том году приходила тихо, не торопясь. Снег вытекал из ущелий медленным серебром, запутавшись в корнях слив и яблонь, и только в саду возле западной башни уже проступала первая робкая зелень. Зазвенели ручьи, и воздух впитал в себя новое настроение — ожидание перемен.
Тийна часто выходила на крыльцо, прислушиваясь к невидимой музыке подтаявшей земли. Тонкая её ладонь задерживалась на низком животе — в этом невидимом движении было больше нежности и тревоги, чем казалось со стороны. Она теперь почти всегда тихо улыбалась себе одной, часто замирала в дверях детской, смотря на давно уже пустую – после Мархи – колыбель... В душе Тийны разливалось редкое, вымоленное счастье, будто вновь возвращалась к ней детская вера в чудо, тайно пронесённая сквозь все бури и суету взрослой жизни.
От их первых с Олхудзуром лет в Эрдзие-Бе сохранилась в ней особая, настороженная забота — ведь сколько бы ни любил её муж, сколько бы ни берёг, в эти годы она была для всех как бы не совсем своей, чужой в этих скальных башнях, где даже пение её поначалу казалось чуждым… Олхудзур приносил ей подарки, разыскивал ей горных лекарей, но дети… Долгое время - только Леча и Седа, доверенные ей. Маленькие, рано осиротевшие, они страшно привязались к Тийне, а она чувствовала — её долг не только лелеять их раны, но и, как сумеет, возвращать в дом лёгкость.
О подробностях трагедии, случившейся с их матерью, княгиней Беттой, здесь вспоминали мало — нехотя, с тайной дрожью в голосе, с опаской переходя на шёпот. Тийне был неведом до конца этот мрак: только знала она, что князь не мог простить этого Лахсет и её отцу Цкубдару; что справедливое возмездие пришло, — но пустота, остававшаяся в доме после той женщины, была не менее осязаема, чем память о колдовском проклятии.
Потом, когда в лютую зимнюю стужу жрец Элгур принёс в дом младенца, найденного у старого капища, и попросил хоть на время приютить сироту, сердце Тийны дрогнуло. Атмосфера дома ожила: девочка, которую нарекли Мелх-Азни, стала вначале тенью при её платьях, а потом — неотъемлемой, выстраданной дочерью. Тийна не жалела душевных сил: приучала к ласке, к песням, к дому, надеялась — вот подрастёт и примет от неё первую молитву, соединит их сердца общей верой…
Но всё пошло иначе: через год после появления Мелх-Азни у самой Тийны народилась Марха. Маленькая, упрямая — с первых часов жизни она привыкла к тому, что никто и ничто не вправе оспаривать её положение любимой, младшей в доме. Олхудзур вечерами всё приговаривал: «Сколько же девочек Дел мне дал; если бы ещё сыночка для души!» — но не судьба была, видно… Марха росла избалованной, ревнивой, дерзко-весёлой, приученной к особой ласке и тому вниманию, что обычно достается единственному младенцу в доме…
Жизнь текла, перемежаясь радостями и заботами, казалось, всё выстроилось, всё нашло своё место... Но, когда Мелх-Азни исполнилось восемь, Элгур забрал её на воспитание — исполнилось предначертанное. Тийна многое откладывала на потом, многое не успела сказать и вложить в сердце приёмной дочери, и потому сильно тосковала об их разлуке: кто теперь приведёт сиротку к той вере, что хранила саму Тийну во всех испытаниях?! Оставалась лишь слабая, призрачная надежда — вдруг не один жрец окажется мудр в своём учении...
Так прошли годы…
И вот теперь, когда дочери — уже почти все взрослые, случилось чудо. Тийна сначала сама не поверила: клялась себе, что это просто усталость, простуда, тоскливая смена времён года… Но как-то мартовским вечером, слушая из окна, как Леча строит ловчие сети в саду, а Седа спорит с Мархой над рукоделием, она вдруг поняла — снова ждёт ребёнка…
Тихая радость слилась с тревогой. Ей за тридцать — и вновь быть матерью! Мысли текли по кругу: как воспримет Олхудзур; а главное — как её тело вынесет этот запоздалый дар судьбы? Она долго не решалась говорить даже мужу, но он — внимательный, умеющий смеяться даже глазами — сам догадался по её походке, по тому, как она чаще устаёт и внезапно прикладывает руку к животу…
Однажды, когда во двор сползали серые сумерки и неяркие огоньки уже затеплились в комнатах, Олхудзур вплотную подошёл к жене и, мягко взяв ладони в свои, тёплые, прошептал глухо, но с такой надеждой, что у Тийны защемило в груди:
- Неужто — опять?.. Слава Делу — дал нам ещё один подарок. Только один вопрос остался, — усмехнулся он, озорно глядя ей в глаза, — может, хоть на этот раз сын?! Как бьётся у тебя он живо…
Она, смутившись, лишь чуть улыбнулась — и почувствовала вновь: небо близко, счастье возможно; горы наливаются весною, жизнь продолжается...
Только одна мысль не давала ей покоя — как Марха воспримет новость?! Для неё, избалованной, любимой, перестать вдруг быть младшей — будет просто горем! Седа, сама уже замужняя, догадывалась обо всём уже, хоть и молча; Тийна ей, в её приезды, уже помогала нянчить её собственных детишек... но Марха ещё оставалась в неведении, наслаждаясь единоличным светом внимания матери.
И вот Тийна снова ждала — и училась надеяться с затаённой радостью, с молитвой даже во сне, с осторожной любовью к каждому дню, который дарила ей судьба...
* * *
Годы прошли…
Когда жёрнов судьбы перемалывает времена, и рассыпаются в пальцах образы инея и зноя, всегда на дне их оказывается что-то светлое, упрямое, способное вспыхнуть надеждой в душе. Так и в Мелхисте, под тяжёлыми сводами скал, где небо по утрам розовело, как детская мечта, началось всё для Лечи — княжеского сына, меченого пламенем юности...
Соколёнок вырос. Командир пограничной дружины, звезда лихих скачек, гордость всей округи — джигит, которого узнавали везде по звонкому смеху и громкому имени, он был весел и неукротим, в нём слились круговерть ветров и дикое озорство горных рек. Он притягивал сердца и взгляды. К нему обращались глаза всех местных девушек, но его мысли сейчас были заняты лишь одной…
Светлый вечер плавно спускался на Мелхисту, окрашивая высокие горы и густые леса в тёплый золотисто-розовый цвет. Последние багряные отблески осени заливали склоны. Народное гулянье в честь сбора урожая было в самом разгаре. Сельчане собрались на просторной поляне, где, казалось, сам воздух плавился от звуков музыки, людских голосов и смеха, сливавшихся в единый радостный хор.
Леча был, как всегда на праздниках, князем и в танце: с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами, он летал, как яркий вихрь, крутился в лезгинке, обгоняя ветер, ловко кидался в толпу, высвобождая все звуки бешеных струн. Движения его были легки и грациозны, улыбки, бисером рассыпающиеся среди круга молодёжи – неотразимы. Многие девушки здесь вздыхали по нему, то и дело взоры чьей-то надежды срывались в его сторону...
На краю поляны, напротив бурлящей толпы, с небольшим снопом в руках стояла Берлант. Колосья словно были её оберегом, невидимым жезлом робкого её пребывания на празднике. Отец её, оружейник Довта, лишь недавно обосновался в Мелхисте, перебравшись с семьёй из сожжённого монголами местечка Ана-гучу.
Длинные тёмные косы спадали ниже пояса, зелёные глаза с тайной тоской отслеживали каждое движение Лечи... Она старалась не поддаваться его обаянию, не глядеть в центр круга, но сердце её отбивало тревожный ритм при каждом его взгляде в её сторону и шептало ей что-то, — то было стеснительное ожидание чуда. Она напоминала тонкую ветку орешника, что вздрогнет при первом же порыве ветра...
Когда танец закончился, угас, Леча выскользнул из круга и, словно стряхивая чужие смешинки с рукава… вдруг направился прямо к ней.
Шаги его были уверенными, но в глубине души он ощущал лёгкий трепет. Весь людской шум вокруг них словно раздвинула чья-то невидимая рука… Он остановился в нескольких шагах от неё, и она поспешно отвела взор в сторону.
- Значит, и ты пришла на наш праздник, Берлант? — начал он, старательно скрывая своё волнение за игривой улыбкой.
- Да, князь, — ответила она, пытаясь говорить спокойно, хотя сердце её колотилось, будто птица, попавшая в силок. — Это же общий праздник, разве не так? — выдохнула она, опустив длинные ресницы и зарывая задрожавшие внезапно пальцы в свой сноп.
- Конечно, — голос его был мягким, но в нём звучала нотка той добродушной настойчивости, которую не так просто отразить. — А сама в круг отчего не вышла? — Леча чуть склонил голову, глаза его блестели озорным светом.
Берлант улыбнулась в ответ уголками губ:
- Я не так хороша в танцах… не сумею так танцевать, как ты. Мне больше по душе за другими наблюдать…
- Тогда позволь мне исправить это, — он протянул к ней руку, раскрыв ладонь, и на кончиках его пальцев отразился отблеск заката. — Я должен показать тебе, как танцуют по-настоящему!
Берлант колебалась, но его искренность смягчила её. Казалось, всё в мире было против сопротивления в этот миг: как корни дерева дают воду, земля — силу, так голос Лечи дарил доверие… Передав сноп стоявшей рядом подруге, она шагнула к нему, изящно изогнув кисть, повела ею, точно крылом, и они закружились... Леча вёл её в танце уверенно, ничего не требуя, и Берлант почувствовала, как тревога её растворяется. В его нежности, которую заметили все вокруг, было больше силы, чем в тысяче громких речей. Танец их был краток, как вспышка, вечен, как возвращение к роднику. Кто хотел бы — увидел бы в нём судьбу, сплетающую две линии в одну…
Когда он опомнился — Берлант уже не было рядом. Она ускользнула тихо, словно дух лиственной рощи, не дав даже взгляду задержаться на её мягкой походке...
И тогда Леча впервые понял: есть в мире любовь, которую не возьмёшь шуткой и песней, её надо выстрадать.
* * *
Месяц прошёл...
В домах уже жгли первые запоздалые свечи, холод дышал в окна, и ядро каждого сердца глухо сжималось от догадок и ожиданий...
В тот вечер Леча снова шёл по тайному ходу, сокрытому в глубине замкового двора — туда, где под пещерным сводом висел запах горячего расплавленного воска и густое, горьковатое внутри облачко ладана…
В недрах земли, в сердце Цайн-Пхьеды, укрытом от глаз человеческих, вился узкий, вырубленный во мраке коридор, спускавшийся к катакомбному храму. Сырость и благоговейное молчание наполняли сумрачное подземелье. Стены, покрытые сочащейся влагой и чёрным налётом копоти, год от года становились живой летописью сокрытой веры.
Над самым входом в тесный полумрак подземной церкви, куда сходились три прохладных каменных коридора, висел медный колокол. Не было на нём ни надписи, ни узорчатого венца, лишь у основания — полоса, украшенная строгими грузинскими крестами. Огрубевший от времени, чуть подёрнутый мхом, потемневший колокол качался на верёвке из рыжей овечьей шерсти, заботливо сплетённой руками безымянных прихожанок...
Когда богослужение начиналось, ревностный звонарь Мовта, с короткой клочковатой бородой и скрюченными, негнущимися после монгольской битвы пальцами на левой руке, тихонько взмахивал шнуром, — чистый и мощный первый удар, словно каменное ядро, прокатывался во мрак туннелей, нежданно обретая голос среди неживого камня. Отголоски этого звука — не властного, а скорбно-зовущего, тёплого, как грусть в песне, — скользили подземными путями к далёким монастырям Картли и Имерети, где среди селений над ущельями возносилась к небу такая же медная молитва...
Колокол был тут не для тщеславия: он крылато реял среди каменных стен, назначенным свыше сторожем времени, веры и памяти предков... Под глухой его голос, схожий с тягучим эхом родников и южных гроз, начинались здесь тайные собрания христиан, и возвещалось тихое великое чудо ночной литургии.
Пол храма был выложен плитами, высеченными из камня; в стенах — вырублены глубокие ниши с ветхими иконами святых: вытянутые лица, на плечах которых покоился груз горечи изгнанников, в больших глазах — печальное мужество странничества… Кроткий лик Богоматери в серебряной ризе временами словно затеняла дымка тоски и надежды. Над самой горловиной алтаря поблёскивала мозаика: летящий к ковчегу над волнами голубь с виноградной гроздью, древний символ непокорённого пророчества.
Богослужение началось с тихих славословий, от которых замирал воздух под низким каменным сводом. В алтарной апсиде иеромонах-грузин в тёмном хитоне произносил на странном своём языке слова древних молитв голосом, полным грозной усталой силы... Голоса церковного хора, едва различимые, казались вещественным отголоском небесной нежности, будто вовсе и не люди пели, — дыхание самой Земли вспоминало здесь о Рае.
Десятки огоньков заплясали в дрожащих тенях... По неровным плоскостям древнего камня поползли, струясь друг за другом, таинственные образы: строгие кресты скалистого Мцхета, бороздами процарапанные молитвы в грузинских письменах…
В ночном полумраке, в пору, когда там, снаружи, за каменными стенами хлестал серый дождь, каждый входивший в храм был будто огоньком, тревожно дрожавшим на ветру, — никому не ведомым, но живым, таящимся в самом сердце камня. Один за другим в тишине люди подходили к Чаше. Перед алтарём звучал чуть слышно голос — новый, торжествующий, но в чём-то ещё робкий:
- Кхабар…
- Эса…
- Коци…
- Шушаник…
- Саломе…
- Маргалита…
Называли свои крещальные, грузинские имена — и священник с тёмными, будто опалёнными ночной гарью руками, подносил к их губам лжицу от священной Чаши. Здесь у каждого — своя боль, свои утраты, своё сокровенное прошение. Здесь все были равны — и сын господина, и пришлый умелец-оружейник, и всклокоченная вдова в лохмотьях... Только здесь, под чёрной землёй, где древние камни слышали исповеди душ, не было иного закона, кроме закона братства и любви.
В последних рядах, греясь о волны чужой надежды, стоял Леча. Повернувшись лицом к пламенеющим стенам, он не смел приблизиться, зная: его путь ещё впереди, крещения он пока не принял, оглашенных к Чаше не допускают. Исподтишка наблюдал он, как шагали к алтарю один за другим люди, склоняя голову — сердце его набухало тревогой и благоговением… Ему казалось, что даже стены здесь отсвечивают особым, неведомым светом, и каждый, вкусивший этого Вина и Хлеба, выходит из мрака как бы изменённым, будто солнце загоралось где-то у них внутри — под рёбрами, за грудиной…
- Лерцамиса [9]...
В веренице причастников, вдруг он увидел — её.
Берлант, чуть дрогнув плечами, ступила вперёд, назвала своё святое имя, и над нею в отблесках засветился неясный венец из свечей... Леча видел, как лицо её становилось на мгновение совсем неземным. Он едва владел собой, ногти вонзились внутрь ладоней...
Пока длилась литургия, он был как во сне, почти не дыша: и свой, и чужой, — и всё же твёрдо знал: как бы ни сложилась их доля, однажды и его имя прозвучит под этим сводом, в числе иных тайных имён, принятых отцовским камнем и грузинским огнём... Молча, вдали от Света и Чаши, он стоял в тени, вслушиваясь в древнее пение, — и сердце его уже становилось частью этого подземного хора, готовое разделить с ними всё: и радость, и испытания, и будущую веру…
Берлант стояла рядом с подсвечником, в узких сполохах света. На лицо её ложился изнутри отсвет силы — той, которой не увидишь на пиру, под солнцем, среди толпы... Леча загасил порыв подойти к ней сразу, остался позади, почти в тени; но тут она внезапно обернулась, и на миг растерянные её глаза встретились с его глазами, — взгляды скрестились, как острые клинки, и тут же смягчились, соединившись в мост, что концами уходил в бесконечность...
* * *
После службы Леча выскользнул вслед за Берлант в узкий туннель.
- Берлант, постой! — позвал он.
Голос его удивительно прозвучал под этими каменными сводами — твёрдо, но негромко, впервые без привычной бравады.
Она остановилась, тревожно оглянулась, и в милых зелёных глазах её появилось сразу всё, что могло быть между страхом и надеждой — словно девушка догадалась, что эта минута слишком многое решит для них обоих:
- Леча?! Что ты здесь делаешь…
- То же, что и ты, — ответил он просто. — Я иду за истиной. И… за тобой.
На лице её промелькнула слабая улыбка...
- Истина тяжела, князь, — ответила она, отворачиваясь. — И я не ищу лёгких путей.
- Но сердце… его ведь отнять нельзя! — воскликнул он страстно.
Они шли вдоль тёмных стен, и шаги их эхом разносились по каменному туннелю... Леча не сводил взгляда с Берлант, её присутствие было для него подобно свече во мраке храма.
- Берлант, ты, как я вижу, избегаешь меня, - сказал он наконец, остановившись перед нею и глядя ей прямо в глаза. - Но я не могу больше молчать. Моё сердце принадлежит тебе, и ничто не может изменить этого.
Она опустила голову. Сердце её было переполнено чувствами. Заслонив лицо ладонью, будто защищаясь от боли, Берлант с трудом проговорила:
- Леча, разве ты не понимаешь… — голос её прервался, задрожал. — Мы не можем быть вместе. Ты княжеский сын; твой отец — язычник, и, если он узнает…
- Не узнает… пока, — сказал Леча. — Но если нужно будет нам из-за веры уйти в другие земли — всё оставлю, уйду с тобой. Мне всё равно теперь.
Она вдруг опустила локоть и посмотрела на него — и в том взгляде впервые больше было доверия, чем тревоги:
- Я боюсь теперь за нас обоих.
- Но я не боюсь, — он наклонился к ней, — ни трудностей, ни опасностей.
- Судьбы наши…
- Судьбы? — его взгляд был полон решимости. — Судьбы можно изменить, Берлант. Я готов на всё ради тебя.
- Пути наши такие разные…
- Пути могут соединяться, когда двое идут рядом, — мягко сказал он. — Скажи мне только одно: ты… чувствуешь ли то же самое?
Берлант подняла на него глаза… С лица её сбегали ручейки слёз. Она поколебалась, потом медленно, молча вложила свою тонкую руку в его ладонь — тёплую, сухую, сильную… В этом было обещание, которому не нужны были слова.
Леча улыбнулся, сердце его наполнялось радостью. Он крепко сжал её пальцы и приложил её руку к своей груди, к своему сердцу:
- Тогда мы преодолеем все преграды. Я не отступлю, Берлант! Мы вместе теперь — никакой мрак не разлучит нас, — выдохнул он.
Они снова шли по туннелю, звук их шагов эхом пробегал по стенам, разгоняя угольную темноту… Впереди был страх, были препятствия, тайны и борьба — но любовь их была сильнее страха и обещала стать огненной лампадой, которую не сможет погасить даже ночь в горах.
А в небесах, таясь за облаком, уже восходила заря: быть может, именно ей суждено было вести их сквозь все испытания — к новой жизни, за которую стоило бороться?..
И, быть может, в той ночи кроткая мачеха Лечи, Тийна, снова молилась в своей кладовой с низким потолком, не смея облечь свою веру ни в громкие слова, ни в прямой поступок, — ей дано было лишь стать светом, тихим и негасимым, как истинная надежда на воскресение этого мира, светить для тех, кого любило сердце её…
* * *
…Седа, тяжело дыша и стараясь не оглядываться, стремительно поднялась по лестнице и вошла в покои брата.
Леча задумчиво сидел над шахматной доской у окна, вглядываясь в далёкие очертания гор, уже утопавшие в вечерней дымке... Шаги Седы звучали слишком решительно, и он сразу же обернулся. Тревожный взгляд его встретился с напряжённым взглядом сестры...
- Что случилось, Седа? От вида твоего мёрзнут цветы в саду! – стараясь улыбнуться, произнёс он, но взгляда от её побледневшего лица не отвёл.
- Случилось… великое бедствие, Авлирг! – Седа затрепетала и с тревогой оглянулась по сторонам, словно опасаясь случайной слежки. – Наш дом на грани страшного позора, а виновата во всём бессовестная младшая сестрица!
Леча нахмурился и пристально посмотрел ей в глаза:
- Звучит опасно, сестра. Девчонка ещё что-то натворила?
Седа, наскоро подбирая слова, продолжала:
- Ты только выслушай до конца, прежде чем гневаться. Я и без того уже второй день не могу прийти в себя от возмущения! Ты же знаешь Марху: сердце её, как дикий ослёнок, всегда несётся против ветра…
- К делу, Седа, говори прямо, – коротко перебил её Леча, и глаза его потемнели.
Седа вздохнула и, тихо выдохнув, почти шёпотом начала свой рассказ:
- Я узнала, брат, что недавно Марха втайне встречалась с незнакомым джигитом, который называл себя Джамболатом из Кабарды. Они виделись тайком где-то по ночам, вдвоём скакали верхом по долинам... Он вскружил ей голову рассказами о сражениях с неверными в Иерусалиме, обещал приехать снова и жениться... И даже подарил ей свои фамильные украшения, представляешь? – то есть сапфировые серьги… которые нагло и святотатственно украл из склепа нашей матери Бетты, – голос Седы чуть сорвался, она яростно взмахнула рукой, заставив брата встрепенуться.
Поражённый, Леча застыл на миг, недвижимый, словно статуя, затем заговорил медленно, стараясь сдерживать ярость:
– Ты уверена, сестра, что всё это правда? Это ведь страшное обвинение! Ты знаешь сама, что сотворит отец, если услышит такое!
– Я только что расспрашивала Марху, брат… Она призналась мне во всём, плакала, была в отчаянии, а я, сгорая от стыда, вынуждена была её запереть в башне! И я сама видела эти дузургаш [10]. Они точно такие же, как это моё кольцо от матери! Эти украшения уже много лет лежали в селинге! Но есть ещё одно… нечто, что усложняет дело… – Седа запнулась.
- Говори уже скорее! – приказал Леча, голос его опасно дрогнул.
- Этот джигит… Джамболат… исчез одновременно вместе с белым скакуном нашего пховского гостя, Тариэла… коня, как ты знаешь, Мелх-Азни ночью нашла в лесу и утром привела обратно, а вчера возле пасеки старого Дзугу слуги схватили юношу, подозреваемого в краже. Он пытался скрыться; Хунарка с Хомсаркой оба клянутся, что собственными глазами видели скакавшего оттуда прочь белого коня. Юноша этот сейчас под арестом в сарае, во дворе нашего замка, стерегут его крепко, и никто ещё не знает об имени его и о его связи с Мархой… пока не знает! – Седа замолчала, давая слово брату.
Лицо Лечи стало строже, глаза загорелись тёмным огнём...
- И он здесь, под нашей крышей?! – глухо продышал Леча, и кулаки его крепко сжались. – Прямо сейчас?!
- Да. Он под стражей и связан. Я хочу лишь попросить тебя, брат: пока не говори ничего родителям! Ты хорошо знаешь отца – если он услышит, что его дочь тайно встречалась с вором, вдобавок осквернившим память усопших нашего дома, он взорвётся, не побережёт ничьей жизни и разнесёт весь замок до основания! А бедная нана, кажется, опять в ожидании, – её сейчас никак нельзя волновать…
С каменным выражением лица, медленно кивая, Леча глубоко вздохнул:
- Ты права, Седа... Сначала надо разобраться в этом нам самим и решить, что делать. Пусть этот парень пока сидит под замком – позже он сам мне всё расскажет. И с Мархой я сам ещё поговорю с глазу на глаз, узнаю историю с её слов... Потом уже решим, как спасать честь нашего рода и избежать позора и отцовского гнева. А пока никому ни слова! – резко закончил он.
- Всё сделаю, как ты сказал, брат, – склонила голову Седа. – Я знала, что смогу довериться только тебе.
Леча бросил последний сердитый взгляд в окно, где над горой уже вставала луна…
– Ай, Марха, Марха… куда же сердце твоё заведёт и тебя, и всех нас?! – произнёс он с горечью, и тень пала на его лицо, отражая предчувствие тяжёлых последствий, которые юная восторженность их младшей сестры могла навлечь на весь дом.»
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Эрнаяьлларг (чеч.) – «не помнящая родни и родства»
[2] Чалахь бинарш (чеч., букв.: «рождённые в соломе») – незаконнорождённые дети, без роду и племени
[3] Дикачу девнал вон машар тоьлу (чеч. пословица) - «Худой мир лучше доброй ссоры.»
[4] Хьамц (кист.) - мушмула
[5] Бухахь г1ура йоцуш, 1ам т1ехь ша бийр бац (чеч. пословица, досл.: «Без мерзлоты на дне озеро льдом не покроется».) Соответствует русской пословице «Нет дыма без огня».
[6] Пхабуург (чеч.) - загадка
[7] Гульмальда (чеч.) - цветной шёлковый платок
[8] К1ажа (чеч.) - домашняя обувь без задников, на каблуке, с подошвой из дерева, войлока или кожи
[9] Лерцамиса (груз. ლერტსამიზა, досл. «прутик», «веточка») – тайное крещальное имя Берлант.
[10] Дузургаш (кист.) - серьги.
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aFq8CnrrkX1P0mFv
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
https://dzen.ru/a/aH2IqWOFmVTuzUay