— Ну, Наташенька, ты не обижайся, конечно… Но как бывший следователь тебе скажу по секрету, нос у малышки не наш.
Я застыла, словно изваяние, с детской бутылочкой в руке. Не то чтобы гром среди ясного неба, но ощутимо неприятно. Холодок пробежал по спине.
Беда в том, что моя свекровь, Галина Львовна, одержима мыслью, будто Соня ей не родная. Едва внучка появилась на свет, свекровь вооружилась лупой и принялась выискивать крамолу. То мочки ушей ей казались подозрительными, то цвет глаз «не коршуновский», а теперь вот и нос подкачал.
— Ну… Галина Львовна, вы же понимаете, у новорожденных черты лица еще меняются, формируются, — я старалась говорить ровно и вежливо, хотя в душе кипело желание высказать все, что накопилось.
— Наташенька, я тридцать лет в следственном отделе проработала! — Галина Львовна извлекла откуда-то из недр сумки линейку. — Вот смотри сама. Классический метод криминалистики — измерение ширины переносицы. И не спорь!
И она приложила линейку к лицу моего месячного ребенка!
— Галина Львовна, вы же… — опешила я. — Вы же не серьезно?
— Я более чем серьезна, — последовал ответ. — Я вчера альбом со старыми фотографиями пересматривала. И вот что хочу сказать…У всех Коршуновых носы с горбинкой. А у Сонечки...
Она многозначительно замолчала.
— А что не так с Сонечкой?
— Курносый носику нее! Вот в кого бы это?
В дверях показался Андрей. Мой муж, отец Сони и Миши, а по совместительству — профессиональный «стоять-в-сторонке-пока-мама-и-жена-выясняют-отношения» специалист.
— Мам, ну что ты опять начинаешь? — спросил он.
— Я ничего не начинаю, — свекровь поджала губы. — А как раз продолжаю свои ценные наблюдения. И как мать твоя я имею право высказать беспокойство!
Я вздохнула. Вот он, идеальный момент для мужа встать на мою сторону! Но Андрей... Он просто стоял и, точно ребенок, переминался с ноги на ногу.
— Ну... Может, у нее просто мой нос? — выдавил он.
— У тебя нос с горбинкой! — отрезала свекровь. — Коршуновский!
— Послушайте, — я сделала глубокий вдох, — если вы так настаиваете, давайте сделаем тест ДНК. И закроем уже этот вопрос.
После разговора о носе я чувствовала себя выжатой, словно лимон, из которого выжали последнюю каплю сока.
— Ну, слушай… — начал Андрей, запинаясь. — Не принимай ты её слова близко к сердцу! Ты же знаешь мою маму…
— Знаю. Именно поэтому и предложила этот дурацкий тест.
— Эм… Вот, кстати, насчет теста, — Андрей неловко почесал затылок. — Мама говорит, что сама все организует. У нее какие-то связи в медицинских кругах.
Я окинула мужа недоверчивым взглядом:
— То есть… Она не верит, что я сама могу сдать анализы? Думает, я подменю образцы? Решила, что я способна на такую мерзость?
Андрей замялся, и по его покрасневшему лицу я все поняла.
— Ну а ты? — мой взгляд впился в него. — Ты тоже считаешь, что мне нужен особый контроль?
— Я… Ну, я… — Андрей смотрел куда угодно, только не на меня. — Вот, правда… Я нейтрален в этом вопросе.
— Нейтрален?! — во мне закипала обида. Я не знала, плакать мне или смеяться от абсурдности ситуации. — То есть, ты допускаешь, что Соня тебе неродная, а я могла… Могла что, Андрюш? Подделать результаты, обмануть тебя?
— Наташ, ну не начинай, а? — он устало вздохнул, словно я уже вымотала его своими претензиями. — Я просто хочу, чтобы все успокоились, и эта… Э-э-э… Ситуация разрешилась.
— Ага, — кивнула я, чувствуя, как поднимается волна гнева. — Значит, твоя мама считает меня непонятно кем, а ты… Ты у нас «нейтрален». Прекрасная позиция, ничего не скажешь.
— Да не считает она тебя непонятно кем! — поморщился Андрей. — Просто хочет убедиться. У неё материнское беспокойство!
— Ну и славно, пусть убеждается, — обиженно бросила я. — Только потом не удивляйтесь результатам.
Муж посмотрел на меня с подозрением, словно я задумала нечто коварное:
— Наташ, ты это… О чем, а?
— О том, что мы с Соней завтра же сдадим кровь, — я скрестила руки на груди, демонстрируя решительность. — И ты тоже, раз ты у нас «нейтрален». Чтобы уж наверняка.
— Ладно-ладно, — поспешно согласился он, явно радуясь, что мне не пришло в голову устроить очередной скандал.
На следующее утро анализы были сданы. Галина Львовна наблюдала за процедурой лично, с таким пристрастием, будто я, а не новоиспеченная мать, подозревалась в тяжких преступлениях против человечества. Она вошла в кабинет вместе со мной, ее взгляд буравил каждое движение медсестры.
— Вы уверены, что именно эта пробирка подходит? — допытывалась она, словно от выбора тары зависела судьба мира. — Как вы обеспечите надлежащую сохранность биоматериала?
Молоденькая медсестра, едва перешагнувшая двадцатипятилетний рубеж, смотрела на нее расширенными от изумления глазами, как на существо с другой планеты. Мне бы рассмеяться, если бы меня не сжигало чувство стыда.
— Мам, ну пожалуйста, хватит, — пробормотал Андрей, когда пришла его очередь.
— Сынок, с твоей-то доверчивостью только моя неусыпная бдительность и спасает нашу семью от роковых ошибок, — произнесла Галина Львовна с таким видом, будто вещала непреложную истину. Меня словно пронзило ледяным копьем.
Дорога домой прошла в тягостном молчании. Я почти не обмолвилась ни словом с родственниками. В душе клокотала обида, но я упрямо твердила себе: пусть! Пусть Галина Львовна получит свои вожделенные доказательства, пусть тешит свое самолюбие…
А потом… Потом я решу, что делать с этим знанием.
Ожидание результатов ДНК – пытка почище средневековой. Особенно когда чувствуешь себя под неусыпным надзором, словно приговоренная к пожизненному. Галина Львовна теперь наведывалась к нам ежедневно. Якобы «помочь с малышкой», а на деле – продолжала свои доморощенные криминалистические изыскания.
– Ах, Наташенька, а ты разве не заметила? У Сонечки мочка уха совсем не такая, как у Мишеньки была! – Свекровь хищно склонилась над кроваткой, прищурив глаз.
-Я глубоко вздохнула....Это казалось невыносимым!
— Нет, не заметила, — отозвалась я, продолжая ловко пеленать кроху. — Зато ты не находишь, что у Сонечки бровки – точь-в-точь Андрюшины?
Свекровь лишь пренебрежительно фыркнула:
— Да что там брови… Брови у всех черные.
Миша, сосредоточенно раскрашивавший домик в своей книжке, вдруг вскинул голову:
— Бабушка, а почему ты думаешь, что Соня не наша? Мама же говорит, она моя сестренка…
Сердце ухнуло в пятки. Шестилетний карапуз, а уже нутром чует неладное.
— Да что ты, золотце! — заворковала свекровь, заметно засуетившись. — Да я ничего такого и не говорила, просто… так… переживаю, все ли у малышки в порядке. За вас же всех душа болит!
— Конечно-конечно, — пробормотала я, бережно поднимая Соню на руки. — Разумеется, все это исключительно из материнской любви.
Вечером, когда дом погрузился в тишину детских снов, я снова попыталась достучаться до Андрея. Он, словно прикованный, сидел за компьютером, изображая бурную деятельность над какими-то графиками.
— Андрюш, нам нужно поговорить.
— М-м-м? — буркнул он, не отрывая глаз от монитора.
— Твоя мама настраивает Мишу против Сони. Да и против меня, заодно.
Он, наконец, соизволил повернуться:
— Да что ты нагнетаешь, а? Мама просто… ну, она всегда была немного мнительной и…
— Мнительной?! — чуть не задохнулась я от возмущения. — И это теперь так называется?! Андрей, да она меня открыто подозревает в неверности!
— Да не говорила она ничего подобного напрямую, не выдумывай!
— А как еще прикажешь понимать ее «расследование»? — я скрестила руки на груди, глядя на него в упор.
Андрей устало потер переносицу.
— Послушай, давай просто наберемся терпения до результатов теста. Всего несколько дней, и эта завеса неопределенности рассеется.
— А что потом? Что будет потом, когда этот проклятый тест подтвердит то, что и так очевидно? Она снизойдет до извинений?
В глазах Андрея плескалась растерянность, как у загнанного в угол зверя.
— Ну… наверное, — пробормотал он.
— А ты? — Я впилась в него взглядом, прожигая насквозь. — Ты вымолишь прощение за свою бесхребетную «нейтральность»?
— Наташ, ну ты опять за старое? Сколько можно мусолить? — Андрей скривился, словно от зубной боли. — Я же ничего такого…
— Вот именно! — Я обрушила кулак на стол, заставив посуду подпрыгнуть. — Ты вообще ничего не делаешь! Твоя дражайшая матушка уже открыто клеймит меня блудницей, а ты прячешься за своим дурацким нейтралитетом!
— Ты несправедлива, — устало покачал головой Андрей. — Я согласился на этот тест, разве этого недостаточно? Что еще ты хочешь от меня?!
— Я хочу, чтобы мой муж верил мне без всяких унизительных тестов! Верил безоговорочно, как себе!
— Я верю! Но мама…
— При чем тут твоя мама, Андрей? Речь о нас! О нашей семье, которую она методично разрушает!
Он обреченно вздохнул, словно я требовала от него невозможного.
— Натуль, у меня завтра чертовски важный день на работе… Может, отложим этот разговор до лучших времен?
Я смотрела на него, и в душе поднималась ледяная волна отчаяния. Восемь лет брака, двое детей, а его больше всего заботит завтрашняя презентация и как бы не расстроить свою ненаглядную мамочку.
— Окей, — процедила я сквозь зубы, разворачиваясь к двери, — откладывай, сколько влезет.
Тогда я и решила, что пусть все идет своим чередом. Пусть будет этот мерзкий тест, пусть он покажет свою лживую правду. А потом… Потом эта семейка узнает, что значит сомневаться во мне. Узнает, что значит переступить черту.
Результаты теста добирались до нас мучительно долго, словно крались сквозь тернии бюрократии целых две недели. Три дня назад Галине Львовне позвонили – велели явиться за вожделенным конвертом в лабораторию. Она, разумеется, помчалась туда, словно гончая по следу. Я и не думала ее отговаривать, пусть насладится своей порцией «правды», пусть упивается ею до отвала.
В тот же вечер свекры нагрянули к нам, словно тяжелая артиллерия (в качестве группы поддержки Галина Львовна притащила с собой супруга). Анатолий Петрович тщетно пытался состроить невозмутимое лицо, словно ничего особенного не стряслось. Мой муж, к слову, старался не отставать от отца в этом нелегком деле.
— Ну что ж, я получила документы, – провозгласила Галина Львовна с торжественностью королевы, вступающей на престол, и тут же эффектно замолчала, смакуя момент.
— И? — усмехнулась я, наблюдая, как свекровь пытается сохранить лицо. — Конверт вскрывали? Не утерпели?
— Да как ты могла такое подумать! — возмутилась Галина Львовна, но взгляд ее предательски метался, выдавая неуемное любопытство, клокочущее внутри. — Я, между прочим, уже записала нас к нотариусу, чтобы официально…
— Мам, ну хватит, а? — вздохнул Андрей, устав от этого цирка. — Давайте просто посмотрим результаты и все.
— Ладно-ладно, — проворчала она, роясь в своей бездонной сумке и извлекая злополучный конверт.
— Я тоже хочу, чтобы все видели…
— Вот именно, — перебила я, чувствуя
— А , как в голове созревает коварный план. — У меня идея!
Все взгляды обратились ко мне. В глазах свекрови читалось подозрение.
— Боишься? — прищурилась она.
— Нисколько, — заверила я ее с лучезарной улыбкой. — Просто у вас через три дня день рождения. Шестьдесят три года, не юбилей, конечно, но дата красивая. И мы давно не собирались всей семьей.
Галина Львовна заёрзала, словно пойманная в капкан.
— Ну и что? — настороженно спросила она.
— А то, что я предлагаю вскрыть конверт на вашем празднике! Представляете, как это будет торжественно? Все в сборе, все в предвкушении… Красиво, эффектно. И при всех вы докажете свою правоту, покажете, кто в доме хозяин.
Она заколебалась. С одной стороны, зуд любопытства терзал ее изнутри, требуя немедленно узнать правду. С другой — возможность покрасоваться перед родней, триумфально доказать свою проницательность, явно льстила ее самолюбию.
— Ну… можно и так, — неохотно согласилась она.
Андрей смотрел на меня с недоумением.
— Ты серьезно? Три дня ждать?
— Абсолютно, Андрюш, — я улыбнулась еще шире, зная, что за этой улыбкой скрывается буря. — Подождем. Зато какой будет эффект! Финал этой истории станет незабываемым!
Если бы мой муж хоть немного разбирался в моих хитросплетениях, он бы почуял неладное. Но он, как всегда, лишь пожал плечами и отмахнулся.
— Ладно. Как скажешь.
В этот момент я окончательно утвердилась в своем решении. Я устрою им незабываемое представление. И финал у него будет совсем не таким, каким они его себе нарисовали.
Наконец забрезжил день рождения Галины Львовны. Я, словно тень, молча собирала детей, а муж… Андрей, как всегда, метался вихрем, создавая больше хаоса, чем помощи.
— Наташ, конверт-то взяла? Точно? — допытывался он в который раз, дергая меня за рукав.
— Да, Андрюша, все при мне, — отрезала я, стараясь сохранить видимость спокойствия.
Конверт, словно бомба замедленного действия, покоился в моей сумке, по соседству с другим, более приятным сюрпризом – особым подарком для любимой свекрови.
В ресторане уже вовсю кипела жизнь: родственники, отставные коллеги Галины Львовны, даже самые любопытные соседи – все явились засвидетельствовать свое почтение. Стол, как щедрый рог изобилия, ломился от яств, но атмосфера… Она была наэлектризована, словно перед грозой. Казалось, каждый шепот, каждый взгляд был направлен на нас. Видимо, свекровь успела щедро сдобрить вечер пикантными подробностями своих подозрений.
— А вот и они! — воскликнула Галина Львовна, расплываясь в лучезарной улыбке при нашем появлении. — Проходите же, проходите!
— С днем рождения! — промолвила я, нежно целуя свекровь в щеку.
После очередного, витиеватого тоста Галина Львовна, словно дирижер, взмахнула рукой, призывая к тишине.
— А теперь, дорогие мои, наступает кульминация нашего вечера… Момент, так сказать, семейной истины.
За столом мгновенно воцарилось напряженное молчание, словно воздух сам застыл в ожидании.
— Наташенька, — свекровь обратила ко мне взор, в котором плясали нетерпеливые искорки, — доставай же свой конверт.
С тяжелым сердцем я поднялась и, словно под конвоем, приблизилась к имениннице, извлекая из сумки два заветных пакета.
— Конечно, Галина Львовна. Вот, — произнесла я, протягивая ей конверт с беспощадными результатами. — Но прежде, позвольте вручить вам мой подарок. Он… скорее, символ.
Свекровь, обуреваемая любопытством, нетерпеливо сорвала обертку… и извлекла кухонный таймер, выполненный в форме человеческого мозга.
— Это… что это? — растерянно пробормотала она, вертя диковинный предмет в руках.
— Таймер, — с натянутой улыбкой пояснила я. — Чтобы включать здравый смысл в моменты, когда он особенно необходим. Инструкция прилагается.
В толпе гостей пронесся сдавленный смешок. Галина Львовна побагровела от гнева.
— Весьма… остроумно. Благодарю. А теперь, приступим же к главному!
Дрожащими руками она разорвала конверт, развернула злополучный листок… и замерла, словно громом пораженная.
— Ну что же там? — не выдержал кто-то из особо нетерпеливых.
— Вероятность отцовства… девяносто девять целых и девять десятых процента, — прозвучал вслух, словно приговор, голос свекрови.
Кто-то было попытался разразиться аплодисментами, но был немедленно усмирен шиканьем, и в зале вновь повисла давящая тишина.
Мы с Галиной Львовной застыли друг напротив друга, в ее глазах плескался испуг, растерянность топили взгляд. А меня… Меня вдруг охватило отчаянное желание сбежать, исчезнуть, раствориться где-нибудь подальше отсюда. Схватить детей за руки и бежать, бежать без оглядки, чтобы больше никогда не видеть эти лица. И Андрея… Особенно его, вечно отстраненного, вечно нейтрального Андрея!
Он так и не проронил ни слова. Впрочем, теперь это не имело значения. Я скомканно попрощалась с гостями и поспешила прочь. Андрей дернулся было за мной, но я остановила его жестом:
— Не стоит, Андрюш, не омрачай маме праздник.
Дома я в спешке запихнула наши с детьми вещи в сумки и вызвала такси. Полчаса спустя мы уже мчались сквозь мерцающий вечерний город к маме.
"Правильно ли я поступила?" – этот вопрос, как заноза, терзал меня, пока машина скользила по асфальту. "Пожалуй, да. В некоторых случаях оправдательный приговор уже ничего не значит, ничего не меняет".