Тиканье старых часов, доставшихся от деда Виталия, никогда еще не казалось Людмиле таким оглушительным. Тик-так. Каждый удар - как молоток по виску. Два дня, четыре часа и семнадцать минут. Она считала. Телефон мужа молчал мертвой, оглушительной тишиной.
- Мам, его нет. Он не отвечает… Может, в больницы обзванивать? В полицию?
Голос в трубке был холоден, как ноябрьский ветер.
- Перестань истерить. В какой он полиции? В загуле твой Виталий. Вернется, когда деньги кончатся. Не ты первая.
Людмила нажала отбой. Легче поговорить со стеной. Мать никогда не любила Виталия, считала его слишком мягким, слишком "правильным". А теперь, кажется, была даже рада, что ее худшие прогнозы начинают сбываться.
Всего два дня назад она сама, с какой-то ритуальной нежностью, укладывала в его чемодан идеально выглаженные рубашки. Он обнял ее у порога, уткнулся носом в волосы и прошептал: «Всего на пару дней, Людочка. Скучать будешь?» Она будет. Она уже скучает. Только теперь к этому чувству примешивался липкий, холодный страх.
Звонок на его работу стал первым ударом набата. «Какая командировка? У Виталия Леонидовича отгулы до конца недели», - равнодушно сообщил женский голос из отдела кадров.
Отгулы.
Это простое слово раскололо ее уютный, выстроенный за семь лет мирок. Ложь была не просто ложью. Она была чудовищной, бессмысленной и жестокой.
Она ходила по их идеальной квартире, где каждая вещь лежала на своем месте. Их дом был ее крепостью, ее произведением искусства. Полная чаша. Только детей в этой чаше не было. Семь лет походов по врачам, анализов, горьких надежд и тихих слез в подушку. Виталий всегда был рядом. Гладил по руке, говорил: «Прорвемся». Но в последний год что-то сломалось. Он стал приходить позже, утыкался в телефон на кухне, а когда она входила, вздрагивал и гасил экран. От его шарфа иногда пахло чужими, сладковатыми духами, но она гнала от себя эти мысли, списывая на толкучку в метро. Легче было поверить в метро, чем в предательство.
Сидеть дома было невыносимо. Мысли метались, как птицы в клетке. Нина. Нужно к Нине. Лучшая подруга, почти сестра. Она поймет. Она всегда понимала.
Нина - ее спасение и ее боль. Вернулась в их город шесть лет назад, разбитая, с маленьким сыном на руках и выжженной душой после неудачного романа где-то на Дальнем Востоке. Люда и Виталий буквально вытащили ее из депрессии. Ужины, кино, дача… Виталий возился с ее сынишкой, учил его мастерить скворечники. «Смотри, Люда, как он ожила», - радовалась она, видя, как теплеет взгляд подруги. Как же она была слепа…
Подъезд Нины был открыт. Людмила поднялась на третий этаж, ее сердце колотилось где-то в горле. Она нажала на звонок. Раз. Два. За дверью была тишина, но Люде показалось, что она слышит приглушенный шепот. Наконец щелкнул замок.
Нина стояла на пороге в одном халате, растерянная, со слишком ярким румянцем на щеках.
- Люда? А ты чего… не позвонила? Я только из душа, - ее голос был неестественно высоким.
- Прости, Нин. Мне плохо. Виталий… он пропал.
Нина впустила ее, но как-то боком, словно прикрывая собой вид на комнату. На кухне было подозрительно чисто, пахло кофе и мужским парфюмом. Тем самым, который Люда дарила мужу на Новый год.
- Да найдется твой Виталик, - Нина разливала по чашкам чай, а ее руки мелко дрожали. - Ну, может, решил мужик расслабиться. Им это надо иногда, выпустить пар. Ты же знаешь, у вас эта проблема с… ну, ты понимаешь. Мужику тяжело, когда он не чувствует себя… полноценным.
Слова подруги ударили под дых. Не сочувствие, а какое-то злое, почти торжествующее оправдание.
- Что значит «расслабиться»? - прошептала Люда. - С другой женщиной, ты это хочешь сказать?
- А хоть бы и так! - вдруг почти выкрикнула Нина. - Что ты вцепилась в него? Может, ему просто нужно то, чего ты ему дать не можешь!
Людмила остолбенела. Это говорила не ее подруга. Это говорил чужой, жестокий человек. Она встала, чувствуя, что еще секунда - и она задохнется в этой лживой, пропитанной предательством кухне.
- Мне пора. Голова разболелась.
Она шла к двери, как во сне. И уже в прихожей, натягивая куртку, ее взгляд случайно упал вниз, на коврик у порога. Под вешалкой, рядом с изящными женскими сапожками, стояла пара мужских ботинок. Знакомых до боли. И рядом, под батареей… носок. Мужской, темно-серый, с нелепой штопкой на пятке, которую она сама, смеясь, ставила на прошлой неделе. «Мой эксклюзивный дизайн», - пошутила она тогда.
Носок.
Не портмоне, не записка. А вот этот бытовой, интимный, уродливый носок. Доказательство не просто измены, а жизни. Здесь жили. Здесь снимали обувь, ходили по квартире, чувствовали себя как дома.
Мир рухнул не с грохотом, а в абсолютной тишине. Она молча вышла, не попрощавшись. Нина ничего не сказала ей вслед, только поспешно захлопнула дверь.
Людмила не помнила, как дошла до дома. Она не плакала. Слезы застыли где-то внутри ледяным комом. Она открыла шкаф и методично, одну за другой, стала доставать его вещи. Рубашки, которые она гладила. Свитера, которые выбирала ему в магазинах. Костюм, в котором он был на их свадьбе.
Она складывала их в чемодан не со злостью, а с каким-то мертвым спокойствием хирурга, ампутирующего пораженную гангреной конечность. Больно, страшно, но иначе умрешь сам. Каждая вещь была воспоминанием. Каждая вещь была ложью.
Закончив, она села на диван и набрала номер матери.
- Мам. Он был у Нины.
Пауза. А потом сухое, без тени удивления:
- Я пришлю слесаря. Замки надо менять сегодня же. Квартира твоя, и это хорошо.
Людмила положила трубку. Замки. Как просто. Поменять железный механизм в двери. А как поменять механизм в душе? Как вырезать оттуда семь лет жизни, лица двух самых близких людей, которые оказались чужими?
Она смотрела на аккуратно собранный чемодан, стоявший у порога. Он был не просто символом конца. Он был вопросом. Она потеряла не просто мужа и подругу. Она потеряла себя - ту женщину, которая семь лет верила в идеальный мир.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️