Призвание в сточной канаве
В 1946 году сестра Тереза, тридцатишестилетняя монахиня из ирландского ордена «Лоретских сестер», ехала в поезде из Калькутты в Дарджилинг. За окном проносилась Индия — страна немыслимых контрастов, где роскошь дворцов махараджей соседствовала с такой беспросветной нищетой, от которой у европейца сводило желудок. Агнес Гондже Бояджиу, албанка из Скопье, давно привыкла к этому пейзажу. Она уже почти два десятилетия жила в Индии, преподавала географию в элитной женской школе при монастыре Лорето, где за высокими стенами учились девочки из самых обеспеченных семей Калькутты. Жизнь ее была размеренной, благочестивой и абсолютно защищенной от того хаоса, что царил снаружи. Но в тот день, в грохоте и духоте вагона, по ее собственным словам, произошло нечто, что перевернуло ее мир. Она услышала голос. Это было не просто озарение, а то, что она позже назовет «призывом внутри призыва». Голос, как она утверждала, принадлежал Христу и был предельно ясен: покинуть монастырь, снять монашеское облачение и идти служить беднейшим из бедных, умирающим на улицах.
Для руководства ордена эта идея показалась чистым безумием. Отпустить монахиню, давшую обет послушания, в одиночку в трущобы Калькутты? Это было неслыханно. Почти два года ушло на переписку с церковными властями, на уговоры и мольбы. Наконец, в 1948 году, скрепя сердце, Ватикан дал разрешение. Агнес сменила строгий апостольник лоретских сестер на простое белое сари с синей каймой, которое станет униформой ее будущего ордена и одним из самых узнаваемых символов XX века. В кармане у нее было пять рупий. Она вышла за ворота монастыря и шагнула в ад. Калькутта 1940-х годов была переполнена беженцами после раздела Британской Индии. Улицы были завалены умирающими, больными, никому не нужными людьми. Она начала с малого: открыла школу для детей из трущоб прямо на улице, используя палку, чтобы чертить буквы на пыльной земле. Затем она стала подбирать умирающих. Ее первым «пациентом» стала женщина, наполовину съеденная крысами и муравьями, которую она нашла у входа в больницу, отказавшуюся ее принять. Она отнесла ее в какой-то сарай, обмыла и сидела рядом, пока та не умерла.
Так родилась идея «Дома для умирающих» — места, где самые обездоленные могли бы, по ее выражению, «умереть как ангелы, с любовью и заботой». В 1950 году она получила разрешение от Ватикана на основание новой конгрегации — Ордена миссионерок любви. Ее первой резиденцией стал заброшенный индуистский храм богини Кали, который городские власти отдали ей в пользование. Место было символичным: храм Кали, богини-разрушительницы, стал пристанищем для тех, кого разрушила жизнь. Назвала она его «Нирмал Хридай» — «Дом чистого сердца». К ней стали присоединяться ее бывшие ученицы, молодые девушки, вдохновленные ее примером. Мир начал узнавать о маленькой, сгорбленной монахине, которая не боялась проказы, холеры и грязи. Рождался миф об ангеле из калькуттских трущоб, о святой, живущей среди нас. И этот миф оказался настолько ослепительным, что за его сиянием мало кто замечал, что на самом деле происходило за стенами ее «Домов для умирающих».
Мастерская страданий
Образ, который мать Тереза и ее орден транслировали миру, был безупречен: самоотверженные сестры в белых сари склоняются над страждущими, облегчая их последние минуты. Реальность, которую описывали врачи, волонтеры и журналисты, имевшие смелость заглянуть за этот фасад, была похожа на ночной кошмар. «Нирмал Хридай» и другие подобные заведения, открытые по всему миру, были не хосписами в современном понимании этого слова, а скорее конвейерами смерти, где главным принципом было не облегчение, а принятие страдания. Доктор Робин Фокс, редактор престижного медицинского журнала «The Lancet», посетивший калькуттский дом в 1994 году, был в ужасе. Он писал о чудовищной антисанитарии, об отсутствии элементарной диагностики и обезболивания. Людей с терминальным раком, корчащихся от боли, и пациентов с излечимыми заболеваниями, вроде туберкулеза или малярии, сваливали в одну кучу на дешевых раскладушках. Диагнозы ставились на глазок, без анализов. Лечение, если его можно было так назвать, сводилось к аспирину и просроченным антибиотикам.
Многочисленные волонтеры, приезжавшие со всего мира, чтобы помочь святой, подтверждали эту картину. Мэри Лаудон, работавшая в Калькутте, рассказывала, как сестры промывали иглы для подкожных инъекций в холодной воде и использовали их снова и снова, пока они не тупились окончательно. Когда она спросила, почему их не стерилизуют, ей ответили, что на это нет времени. При этом орден получал миллионные пожертвования, и купить стерилизатор или одноразовые шприцы не составляло никакого труда. Но дело было не в нехватке денег, а в принципиальной позиции. Мать Тереза сознательно культивировала нищету и примитивизм. Она поощряла, чтобы волонтеры и сестры не имели медицинского образования, утверждая, что «Бог дает силу слабым и невежественным». Любые попытки навести порядок, ввести современные медицинские практики наталкивались на глухую стену.
Хема Эн, бывшая сестра ордена, вспоминала случай с 15-летним мальчиком, у которого была излечимая болезнь почек. Ему нужно было такси, чтобы доехать до больницы на обследование. Сестра-настоятельница отказала, сказав: «Мы не возим их на такси». Мальчик умер. Умирали и те, кого можно было спасти. Люди с простыми нарывами, которые можно было вскрыть, или с диабетом, который можно было контролировать, списывались как безнадежные. Их просто укладывали на койку и ждали, пока они умрут. Сама мать Тереза, когда у нее возникали проблемы с сердцем, без колебаний лечилась в лучших и самых дорогих клиниках Калифорнии и Рима. Но для бедняков, которым она якобы служила, у нее был другой рецепт — страдание.
Прекрасный дар агонии
Ключ к пониманию этого, казалось бы, чудовищного парадокса лежит в специфической и довольно жуткой теологии матери Терезы. Она не пыталась бороться со страданиями. Она их воспевала. Для нее боль была не злом, которое нужно устранить, а величайшим даром, способом приобщиться к страстям Христовым. В одном из интервью она так и сказала: «Я думаю, это очень красиво для бедных — принимать свою долю, делиться ею со страстями Христовыми. Я думаю, мир много выигрывает от их страданий». Эта фраза, произнесенная с кроткой улыбкой, повергла в шок многих, включая журналиста Кристофера Хитченса, который стал ее самым яростным и последовательным критиком. Он назвал ее «фанатиком, фундаменталистом и мошенницей».
Эта философия была не просто словами. Она воплощалась в ежедневной практике ее «домов смерти». Отказ в обезболивающих был не следствием нехватки средств, а сознательным идеологическим выбором. Пациентам, умирающим от рака и кричащим от боли, давали аспирин или в лучшем случае ибупрофен. На просьбы дать морфин сестры отвечали отказом. Страдание должно было очистить душу умирающего и приблизить его к Иисусу. Один из волонтеров вспоминал, как мать Тереза, склонившись над больным, который умолял ее о помощи, сказала ему: «Ты страдаешь. Это значит, Иисус целует тебя». На что умирающий, собрав последние силы, прохрипел: «Тогда передайте вашему Иисусу, чтобы он перестал меня целовать».
Она видела красоту в нищете и агонии. Когда ее спросили, зачем она здесь, она ответила: «Чтобы помочь бедным умереть с достоинством». Но какое достоинство в смерти на грязной койке, в собственных экскрементах, без обезболивания, от болезни, которую можно было вылечить? Ее миссия была не в том, чтобы искоренить бедность, а в том, чтобы ее увековечить и сакрализировать. Она была противницей любых системных изменений. Когда ее спросили о причинах нищеты, она отвечала, что это не ее дело. Она была ярой противницей абортов и контрацепции, называя их «величайшими разрушителями мира». В перенаселенной, нищей Индии она призывала рожать еще и еще, утверждая, что каждый ребенок — это дар Божий, даже если этот дар обречен умереть от голода в сточной канаве. Ее теология была теологией смерти, а не жизни, теологией страдания, а не милосердия.
Святая и золото грешников
При этом финансовая сторона деятельности Ордена миссионерок любви была окутана плотной завесой тайны. Пожертвования текли рекой со всего мира. Миллионы долларов, фунтов, марок. Мать Тереза стала глобальным брендом, и каждый хотел приобщиться к ее святости, отмыв заодно и свою совесть парой-тройкой чеков. Она принимала деньги от всех, не брезгуя самыми одиозными фигурами. Одним из ее щедрых спонсоров был гаитянский диктатор Жан-Клод «Бэби Док» Дювалье, чей режим был известен чудовищной коррупцией и тысячами убитых политических противников. В 1981 году она приехала на Гаити, приняла от Дювалье орден Почетного легиона и заявила на пресс-конференции, что никогда не видела, чтобы бедные были так близки со своим главой государства, как на Гаити. Это была пощечина всем жертвам его режима.
Другим ее «другом» был Чарльз Китинг, американский финансист, осужденный за одну из крупнейших финансовых афер в истории США, в результате которой тысячи мелких вкладчиков потеряли свои сбережения. Китинг пожертвовал матери Терезе более миллиона долларов. Когда его судили, она написала письмо судье, прося о снисхождении к этому «доброму и щедрому человеку». Заместитель окружного прокурора Пол Терли ответил ей вежливым, но убийственным письмом: «Спросите себя, что бы сделал Иисус, если бы ему дали украденные деньги, деньги, которые были украдены у людей, доверившихся Чарльзу Китингу? Я думаю, он бы без колебаний вернул их законным владельцам. Я прошу вас сделать то же самое». Ответа он так и не получил. Деньги, разумеется, никто не вернул.
Куда уходили эти огромные суммы? На этот вопрос нет ответа до сих пор. На содержание ее приютов тратились сущие копейки. Сестры жили в аскетичных условиях, носили одну и ту же одежду годами, питались самой простой пищей. Орден не строил современных больниц, не закупал оборудование, не нанимал профессиональных врачей. По данным немецкого журнала «Stern», лишь около 7% всех пожертвований шло непосредственно на благотворительные цели. Остальные деньги оседали на многочисленных счетах в Ватиканском банке. Орден миссионерок любви превратился в гигантскую финансовую империю с непрозрачной бухгалтерией, которая аккумулировала богатства, проповедуя при этом культ нищеты. Мать Тереза создала эффективнейшую машину по сбору средств, используя страдания бедняков как свой главный рекламный продукт.
Темная ночь святой
Самым большим и, пожалуй, самым трагическим парадоксом в жизни матери Терезы стала ее собственная вера. Посмертная публикация ее личных писем и дневников, изданная под названием «Приди, будь моим светом», произвела эффект разорвавшейся бомбы. Оказалось, что эта женщина, которую мир считал столпом веры, почти пятьдесят лет, практически с самого начала своей миссии в Калькутте, жила в состоянии глубочайшего духовного кризиса. Она не чувствовала присутствия Бога. Ее молитвы оставались без ответа. В ее душе царили «тьма, холод и пустота».
В письмах к своим духовникам она писала с предельной откровенностью: «Во мне так много противоречий. Такая глубокая тоска по Богу... и при этом... отверженность, пустота, отсутствие веры, отсутствие любви, отсутствие рвения... Небеса ничего не значат. Помолитесь за меня, чтобы я не отказалась от Него в этот час». Она сравнивала свою душу с «ледяной глыбой». Она признавалась, что ее улыбка — это «маска», «плащ, которым покрыто все». Этот внутренний ад она скрывала от всех, кроме нескольких священников. На публике она продолжала говорить о радости служения Христу, о Его безграничной любви, в то время как сама чувствовала себя полностью покинутой Им.
Эта «темная ночь души», как называют подобное состояние в католической мистике, длилась до самой ее смерти. Она боялась, что ее лицемерие — это грех, что она обманывает людей. «Я готова страдать... всю вечность, если это возможно, лишь бы Вы были довольны, — писала она в одном из писем, обращаясь к Иисусу. — Но, пожалуйста, не играйте со мной в прятки». Этот мучительный внутренний конфликт добавляет ее фигуре еще одно, трагическое измерение. Была ли ее одержимость страданием других попыткой заглушить свою собственную духовную боль? Была ли ее кипучая деятельность способом сбежать от оглушающей тишины в собственной душе? Возможно, она так отчаянно хотела, чтобы другие чувствовали близость Христа в своих муках, потому что сама не чувствовала ничего, кроме пустоты.
Так или иначе, в 2016 году, несмотря на все разоблачения и критику, Католическая церковь канонизировала ее, официально признав святой. Для этого потребовалось признание двух чудес, которые, по мнению скептиков, были не менее сомнительными, чем ее репутация. Но для миллионов верующих она была и остается символом милосердия. Ее история — это не просто история одной женщины. Это притча о том, как мир отчаянно нуждается в героях и святых, и как он готов закрывать глаза на самую неудобную правду, лишь бы не расставаться с красивым и утешительным мифом.