В тот день мы пошли купаться без взрослых. С нами был Мишка, ему шестнадцать, чем не командир?! Я рада, что он пошел с нами, ведь я его… Ну да, люблю, чего уж тут скрывать!
Я неслась впереди всех, пыхтела, размахивала руками… Ну как же, я научилась плавать и сейчас покажу ему, Мише, как хорошо это делаю. Он смеется, кричит, чтобы я не торопилась, дорога скользкая после дождя, глина на ней расплывается, чавкает под ногами, но мне все равно. Я бегу, поскальзываюсь, падаю. Я вся грязная, мой сарафанчик, до этого небесно–голубой, с белыми ленточками на плечах, воздушный, накрахмаленный, теперь ужасно обвис, стал коричневым. Мне противно, я тяну подол от себя, но он тут же прилипает. А Мишка смеется, говорит, что предупреждал, что я похожа на грязную тряпку.
Я чуть не плачу.
— Ничего, Юлька, не реви! На речке отмоешься. Прямо так, в сарафане, и поплывешь. Ага? — Он, прищурившись, смотрит на меня сверху вниз, такой красивый, ну что ему я и мой сарафан… Он любит Таньку Мамонову с десятого участка, она вредная, эта Танька, задавака и воображала. А я… Какая я? Я грязная. Вот и всё…
Мы все вместе подошли к реке. Воды в ней из–за ливней прибавилось, она помутнела, на середине бурлила и змеилась мимо почерневшей коряги длинными линиями. На том берегу, высоком, отвесном, прямо в глине вили гнезда стрижи, вертелись, расчеркивая небо своими темными тельцами, свистели, пищали, а потом пропадали в черных точках–норах. Дед иногда возил меня туда на лодке, мы причаливали у самого берега, тихо сидели, наблюдая за птицами, а потом дед рассказывал что–нибудь о себе, о том, как воевал, как крались они по болоту, выходя из окружения, как уснули у берега какой–то реки, и стрижи разбудили их своим криком.
— Спасли они нас тогда. Себя спасали, но и нас заодно. Может, это их дети… — Дед кивал на норки, вздыхал. И я вздыхала. Было жалко деда, он совсем седой…У меня кроме него и мамы никого нет.
Но сейчас я забыла о дедушке, который спит в домике, о том, что он велел быть при нем. Некогда мне! Вон, ребята уже в воду кинулись, а что же я? Снимать ли сарафанчик?
Мишка с усмешкой смотрит в мою сторону, поправляет плавки, хорохорится, делает «колесо», с разбегу ныряет в реку. Его долго нет, мы уже начинаем волноваться, но тут он появляется на поверхности, машет нам и кричит, что мы — малявки.
— Ну чего ты, Юлька? Сдулась! Не умеешь ничего! Наврала! — Он меня дразнит, противный, мой самый любимый мальчишка. Когда я вырасту, то непременно выйду за него замуж, и никакая Танька мне не помешает. Дед говорит, что надо идти к своей цели. И я иду. Прямо в сарафане.
Мне почему–то стыдно раздеться, Миша смотрит, он увидит мои детские, совсем не красивые трусики, круглый, завитушкой, пупок… Нет уж! Буду купаться в сарафанчике, заодно и постираю, а то дед заругает.
Я врезаюсь в воду, непривычно холодную, тугую, бросаюсь вперед, плыву, делая руками так, как учили, быстро–быстро шевелю ногами. Дышу, старательно выдувая бульки. А что же Миша? Он совсем не смотрит на меня, кивает кому–то на берегу! Я переворачиваюсь на спину, мне холодно и сарафан липнет к телу, мешает плыть, но мне все равно. Так кто же стоит на берегу? Танька! Зачем же она пришла, противная?! Она все испортила!
Ох, как я ее ненавижу, красивую, стройную, взрослую. Если мы пробегали у ее участка, она отворачивалась, а если рядом был Миша, то шушукалась с ним, поглядывая на нас и смеясь. А Мишка то и дело обнимает её, я сама видела…
Я чувствую, как сердце бьется сильно–сильно, даже кружится голова, а ноги сводит судорогой, но потом всё проходит, и вдруг я начинаю кричать, чтобы Таня ушла, чтобы не смотрела на нас, чтобы…
Мои слова уносит ветер, Татьяна не понимает, не слышит и вдруг сама начинает раздеваться, размахивает руками, а Миша машет ей в ответ. Он уже на середине реки, там глубоко, Мишка ныряет, потом опять появляется на воде. Мальчишки, что были со мной, возятся у берега, а я плыву.
У Тани красивый купальник, ярко–красный. Мне бы такой…
Я разворачиваюсь, больше не хочу на нее смотреть, быстро гребу, тоже хочу на середину реки, я не боюсь.
— Стой! Катер там, стой! — кричит мне Таня, я с трудом разбираю ее слова, а потом что–то острое полоснуло меня по ступне, я зажмурилась, испуганно забила руками по воде, стала опускаться вниз. На всю жизнь осталось это воспоминание — зеленоватая вода с пронизывающими ее лучами солнца, медленная, как будто масляная, пузырьки воздуха, скользящие по моему телу, а вверху, на небе, черные стрижи. И они не спасут...
Вынырнула, опять больно, падаю на глубину. Страшно! Я все жду Мишу, он же приплывет и спасет меня, ногу жжет, но Миша поможет. Он же рыцарь, дед рассказывал мне, кто такие рыцари, они очень сильные и смелые, а ещё добрые.
— Миха! Юльку вытаскивай! Миха! — Таня тоже кричит, звонко, высоким голосом. Она хорошо поет, а ещё играет на гитаре. Вот бы и мне так…
Сарафан все больше липнет к ногам, мне вдруг становится очень холодно, и пальцы на ногах скрючивает от боли. Я не могу пошевелиться, не могу даже кричать, мне очень страшно.
А Миша смеется и резвится далеко–далеко, в другой жизни…
Рядом с собой я слышу звук мотора, Таня ныряет, тянет меня вниз, почти ко дну. И я перестаю дышать. В ушах слышу сердце. Свое маленькое сердце, которое так любило Мишу…. Всё…
… Красное… Передо мной что–то красное. Кровь? Нет, откуда же она?! Её очень много!
Я распахиваю глаза, судорожно вздыхаю. Таня. Это ее красный купальник, очень красивый, трикотажный. Господи, когда же я дорасту до такой красоты?!..
Татьяна держит меня на руках, ей очень тяжело так идти, она спотыкается, а потом падает со мной на песок.
Мальчишки, мои друзья, верещат рядом, кто–то плачет.
— Ну чего ты, вот сейчас… Сейчас разотрем… Вот так! — У Тани очень теплые руки, она сильно гладит мою кожу на ногах и руках, а я ищу глазами Мишку. Его нет. Он на другом берегу. Переплыл. Чемпион. — Юлек, ну что ты творишь?! Там же в прошлом году баржа утонула, поднимали, но железки остались, зачем ты за буйки поплыла?! Юлька, что я дедушке твоему скажу?! Глупая! — шепчет Таня, гладит и целует меня в щеки, в лоб. — Котенок ты мой маленький! Рыбка золотая…
А я таращусь на нее. Как же так?! Таня — зазнайка и гордячка, она же на нас свысока смотрела, а теперь…
Я ныряю в ее глаза, голубые, как мой сарафанчик, и плаваю там, в теплом море доброты. На лицо капают Танины горячие слезы, Господи, какие они соленые… Не надо плакать, все же обошлось! Таня меня спасла, и все позади! Я протягиваю руку, стараюсь остановить эти слезы. А над нами чиркают по воздуху стрижи, дети тех, что спасли деда…
И Таня улыбается, плачет и улыбается. Надо же, какая она, эта Таня…
Михаил пришел вечером, Таня ругалась на него, отчитывала за то, что взял с собой ребятишек, а сам уплыл.
Мишка только махал рукой, говоря, что вообще ни при чем, что, раз полезла девчонка в воду, должна сама соображать, что он вообще не вызывался следить за мелюзгой, и вообще, у каждого ребенка есть родители, вот пусть они и отвечают…
Таня хмурилась все больше и больше, а Михаил тянул девушку к себе, хватал за плечи, но она оттолкнула парня, возмущенно топнула ногой.
— А если бы Юлька утонула? Она — малышка ведь совсем, только–только плавать научилась! Миша, ты где голову потерял? У нее такой хороший дедушка, он бы не пережил, если бы с Юлей что–то случилось.
— Ой, Таня! Ну что ты, как мать Тереза, кудахчешь над всеми?! Ладно, не сердись, пойдем гулять!
— Да пусти ты! Отстань! Никогда больше сюда не приходи, понял? И конфеты свои забери, сам ешь, карась недожаренный! — крикнула Танюшка, сунула парню в руки коробку с ленточкой. — Гуляй один!
Мы, сидевшие в кустах и всё слышавшие, прыснули от смеха, Миша кинул в нас палкой, но не достал, развернулся и ушёл. Мальчишки выскочили из своего укрытия и кричали ему вслед: «Карась недожаренный, комаром ужаленный!»
Миха споткнулся, зашагал быстрее, потом вскочил на велик, уехал. А Таня повела нас всех пить чай с плюшками. Она с матерью напекла целую гору плюшек с корицей…
Ночью Таня почему–то плакала. Мне сказал ее сосед, Борька Самсонов. Это Мишка её обидел! Как я его ненавижу! Дед сказал, что от любви до ненависти один шаг. Он прав. Мой дед всегда прав.
Знаете, я люблю собирать фантики, у меня их много, красивые, яркие, серебряные, красные, золотые, зеленые. Съев конфету, я обязательно расправляю фантик и разглядываю его. Их делают такими нарядными, как платья у женщин. Однажды мы с дедом смотрели фильм про старинные времена, там все дамы были в бальных платьях с корсетами и пышными юбками, с жемчугами на шейках и в перчатках на изящных руках. Непременно в перчатках. Я еще удивилась, зачем они надевают перчатки, ведь жарко же! Дедушка объяснил, что поэтому и надевают, чтобы, если руки вспотеют, (ведь плясать весь вечер очень, по мнению деда, утомительно, поди, подыграйся до первых петухов), не пачкать вспотевшими руками партнера, не позориться.
«Оооо! — протянула я тогда разочарованно, думая раньше, что перчатки просто создают некую тайну, загадку. — Фу, потные руки! Они их прятали под такими красивыми перчатками!..»
И сейчас, вспоминая про Мишку, про то, какой он был красивый, как я его любила, подглядывала за каждым его движением, за тенью, трепетала от звука его хрипловатого голоса, низкого, баском смеха, я думаю о фантиках и перчатках. Конфеты не всегда были вкусными, как ни прячь их под золотую упаковку, и перчаточки, кружевные, атласные, всякие–всякие, скрывали внутри себя, как оказалось, мокрые от жары женские руки, хоть и знатной дамы, а всё равно потные, скользкие, как у меня, когда я волнуюсь, «лягушачьи». Одним словом, Мишина упаковка прятала не очень вкусную конфету, и мы с Таней были разочарованы…
Но лето такое длинное, с россыпью смородиновых ягод, с лукошками, полными грибов, с кострами по вечерам и банками с вареньем, остывающих на кухонном столе, с жуками в коробочках, с играми в прятки и сказками деда, что про Мишку мы больше не думали.
Все оставшееся лето Таня катала нас, мелюзгу, на лодке, мы собирали кувшинки и рогоз, а потом жарили на костре хлеб и «травили байки». Было весело…
… Сегодня Танюшка выходит замуж, я ей немного завидую. Я беру бокал, встаю. Все смотрят на меня, нелепую в таком пышном, зефирно–розовом платье и без перчаток. Я краснею, вытираю руки о юбку, они, предатели, вспотели, и, того гляди, я уроню бокал, хочу сесть обратно, но невеста мне подбадривающе кивает, что–то шепчет. Никто не понимает, кроме меня. Она зовет меня «котенком». И мне опять не страшно. Я желаю им с женихом счастья, читаю выученный стишок, путаю строчки, запинаюсь, но все хлопают, чокаются со мной.
Жениха моей Тани зовут Федя, вот такое простое, доброе, мягкое, как вата, имя. И весь он мягкий, добрый.
А Мишка—карасик… Я не знаю, где он. После того лета он на дачу не приезжал. И я его не вспоминала. Он переплыл на другой берег. А я осталась на этом, в своем сарафане и с Таней. А ещё с дедом. Вон он сидит за столом с Таниной бабушкой, шушукается о чем–то, седой и загорелый. Ох, принялся петь… Дед любит петь, когда выпьет. Я смущенно смотрю на невесту, жестикулирую деду, чтобы замолчал, опять краснею. Но куда там… Гости поют уже хором, а Танюшка смеется. Хорошо, что тогда мы с ней подружились. А то когда бы ещё дед спел в такой компании! До моей–то свадьбы еще далеко, дожить бы…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".
Друзья! Приглашаю Вас на свой канал в Телеграмм Добро пожаловать!