«Кровь и оцинковка»
Двадцать лет. Ровно столько понадобилось, чтобы забыть, что у меня есть сын. И всего один месяц дабы понять — детской ненависти достаточно, чтоб раздавить старое горло.
Жара. Полдень.
Стою на крыльце деревенского дома. Курю. Горячий воздух парит над огородом. Наперебой гудят мухи, за сараем воняет перепревшей крапивой и соломой.
*Скрип ржавой калитки*
По тропке поднимается парень. Городской, с серьгой в ухе, на шее бряцалка (череп козлиный, чё ли?). Глаза — в мать.
— Серёжа?.. — перехватывает дыхание. — Сынок?
Кивнул. Без эмоций.
Стоим так — два чужака. Связанные только ржавой цепью крови.
Как мать откинулась, написал мне. Мол: до отъезда в столицу побывать хочет. Отца поглядеть.
Ну погляди... погляди...
Месяц живём душа в душу (не цапаемся и ладно). Баня, картошка, самогон.
Вечерами на кухне сидим. Я травлю байки: про юность, зрелость. Рассказал, как однажды гвоздь в городской хате гнул — так и остался торчать в пороге.
Показывал старую фотку — мы с матерью, он в утробе. Смеялись, плакали. В основном я. А он всё смотрел на меня... странно, голодно.
— Так чего явился? По-правдешну только.
— Мать велела, — сознался, но как-то отстранённо. — Говорила: «Может, расскажет что». Но я не за словами. За правдой.
Выдалось, полезли крышу чинить. Оцинковка вся в рыжих язвах, прохудилась.
— Не топчись как слепой! Доску подложи.
— Ты ж не говорил!
— А сам не допёр?
Ползу к свесу, животом по раскалённому железу. Лицо горит, пот заливает глаза. Осталось замазать дыру — и всё.
БА-БАХ~!
*Звон металла*
Падаю. Очнулся в куче хлама. В ноге — гвоздь. Точно тот, из порога дома, где она ещё была жива.
— Это ты виноват! — кричу на сына.
— Да как же?!
— Руки держал бы!
Кровь чёрная течёт, будто не рану, а бубон вскрыл. А с тем — и злость:
— Говорил матери — сдай в приют! Может, человеком бы вырос. Рогом упёрлась. Вот и померла. А детина — дуб дубом.
— Ты ж нас сам бросил…
— И правильно. Я виноват, что какая-то девка от меня залетела?
*Скрежет зубов*
шëпотом:
— Хоть бы на гроб матери копейку кинул… А то даже свиньи падаль не бросают. Ну ниче… квиток при мне…
— Чего мямлишь?
Затихли. Вот и поговорили спустя двадцать лет.
А сын действительно вырос. Стоит, молчит. В глазах — не страх. Что-то другое. Будто не человека видит. Гниль.
Всё уж поржавело: крыша, гвоздь в ноге, и я…
Сон.
Ночью привиделось: небо красное, в вышине три коршуна; посреди — луна, как воспалённый фурункул.
Бам-бам~...
Слышу стук.
Пригляделся. Между грядок — он. Сын. Голый по пояс. Топор дедовский, ржавый, сверкает под луной. Бьёт им в землю. Как дурной. Шепчет на чужом языке.
Утром отпустило. Видать, перебрал вечером.
Сына нигде не нашел. Только следы к реке. А топор впрямь чистый — будто лизали.
В сундуке «семейная» фотка, порвана точно по мне. И квитанция: «На гроб». Печать, ещё тёплая: «Оплачено», кровавым оттиском.
Продолжение следует...