На шестой день дачного уединения у Платона Иваныча пропала курица.
Курица звалась Милашкой и числилась в хозяйстве как особо нравственная. Не гадила в поилку, спала на правом насесте и клевала ровно столько, сколько ей действительно требовалось — без обжорства и истерик.
Исчезновение произошло тихо. Без криков, без взметнувшегося пера. Вечером была — утром нет.
— Похищение, — мрачно сказал Платон Иваныч, положив кусок хлеба на крыльцо.
— Или озарение, — философски буркнул сосед Вася, почёсывая пяткой самогонный аппарат. — Сама ушла. В поиск себя.
Следующий день прошёл в метаниях, окликах и подкармливании соседских котов в попытке выведать информацию. Один рыжий даже что-то промурлыкал, но язык его был нечеловеческий, а мимика — подозрительно виноватая.
И вот, вечером, как ни в чём не бывало, Милашка появилась.
Но это уже была не Милашка.
Во-первых, она шла. Медленно, почти величественно. Не бежала, не ковыляла, а шла, как идут люди, которых ждёт пресса и подиум.
Во-вторых, она отказалась от хлеба. От домашнего хлеба, между прочим. Только взглядом провела — строго, с намёком на диету.
— Ты посмотри, — прошептал Платон Иваныч, — ест... редиску!
— Натуральную, — подтвердил Вася. — С моей грядки. Без химии. Только навоз и философия.
На следующий день Милашка демонстративно расклевала упаковку с надписью «BIO – без ГМО, со смыслом», разорвала клювом пакет, а потом насыпала зерно на землю в форме чего-то напоминающего древний тибетский символ или очень уставшего таракана.
— Я тебе говорю, — шепнул Вася, — она была у коз.
С этими козами давно ходили нехорошие слухи. Жили они у бабки Дуняши, которая, как говорят, однажды вызвала дождь молитвами к луне и перетопила кабачки. Козы у неё были… просвещённые. На траву вставали по утрам. Блеяли по-чакровому. И смотрели на людей с печальной вселенской усталостью.
— У них там сектантская ферма, — заявил Вася, облокотившись на забор. — Ещё весной утка пропала, потом вернулась — не крякает. Молчит и смотрит в одну точку. А теперь вот курица...
Платон Иваныч молчал. Он наблюдал. А наблюдать было за чем.
Милашка больше не садилась на насест. Она сидела на тёплом камне у компостной кучи и смотрела на закат. Иногда глубоко вздыхала. Один раз — точно было! — она цокнула языком.
Она перестала нестись. Но зато начала рисовать когтем какие-то круги. Один круг напоминал карту СНТ «Ландыш», только с отмеченными точками у теплиц. В другой раз она устроила хоровод из моркови.
Петух был в замешательстве. Он пробовал ухаживать по старинке — трепал перья, орал под окнами. Но она смотрела на него как на существо невысокого духовного роста и, не прерывая медитации, поворачивалась хвостом.
А потом… началось.
Одна курица залезла на крышу сарая и замерла. Другая ходила по двору и блеяла. По-настоящему. Блеяла!
— Этап два, — сказал Вася. — Пробуждение масс. Они начинают… чувствовать.
— Что же делать? — спросил Платон Иваныч, начиная чувствовать и сам.
— Пока рано паниковать, — ответил Вася, — но я бы яйца пока не ел. И в глаза не смотрел.
На следующий день Милашка вышла на середину двора. На голове у неё был венок из клевера. Слева стояли козы. Справа — две куры в позе «открытая грудь вселенной».
В центре она начертила круг из зерна, вошла в него и задрала голову.
Издали донёсся звук — то ли гонг, то ли кастрюля упала у соседей. Но в сердце Платона Иваныча что-то щёлкнуло.
Он тихо сел на ступеньку, достал яблоко (экологически чистое, с червячком) и задумался.
Может, она права?