В пыльном караван-сарае, затерянном в анатолийской степи, появление Гонджагюль-хатун не было случайностью. Она была истинной дочерью своего отца, Гюмюштекин-бея из династии Данишмендидов — человека, чья жизнь стала учебником по искусству выживания среди империй.
Его отец, Данишменд Гази, выковал свой бейлик на осколках Византии после битвы при Манцикерте. Гюмюштекин унаследовал не просто земли, а хрупкое буферное государство, зажатое между хищными амбициями сельджуков Рума, угасающей мощью Константинополя и новой, неведомой угрозой с Запада — крестоносцами. Его служба с самого начала было игрой на несколько фронтов.
История великого воина Эртугрула была эпично представлена в историческом сериале "Воскрешение: Эртугрул". А если бы существовала книга, повествующая о судьбе Эртугрула и его семьи, о его воинах, племени Кайи? Попробуем же представить, как бы это выглядело. Здесь публикуется цикл рассказов, основанный на сериале про Эртугрула. Это художественная интерпретация, отображающая основные события сюжета. Здесь нет цели в точности пересказать все детали. Скорее это повествование в стиле легенды или сказания, которое позволяет погрузиться в своеобразную и неповторимую атмосферу средневековых анатолийских степей и их обитателей, заглянуть в глаза и в душу любимых персонажей.
Прагматизм Гюмюштекина был холоден и лишен всякой сентиментальности. Он осознал, что большая часть его податного населения — христиане, а торговые пути контролируются Византией. И он пошел на беспрецедентный шаг: начал чеканить монеты с изображением Христа в нимбе и греческими надписями, титулующими его «Великим Эмиром». Это был не жест веротерпимости, а циничный расчет. Деньги должны были быть узнаваемы и легитимны в глазах всех жителей его владений и соседей. Власть, по его мнению, заключалась не в чистоте веры, а в устойчивости трона.
Его отношения с крестоносцами были классикой политического коварства. Он столкнулся с их железной поступью при Дорилее и потерпел тактическое поражение. Но Гюмюштекин был не из тех, кто воюет лишь в открытом поле. Он выжидал, наблюдая, как крестоносные армии увязают в междоусобицах. Его звездный час настал, когда ему удалось захватить в плен самого Боэмунда I, князя Антиохийского. Это был не просто военный трофей — это была карта в большой игре.
Когда византийский император Алексей I Комнин, видя в Боэмунде угрозу, предложил за него баснословные 260 000 безантов, Гюмюштекин столкнулся с дилеммой. Принять выкуп — означало разозлить своего номинального сюзерена, сельджукского султана Кылыч-Арслана, которому не предложили доли. И Гюмюштекин, ценящий долгосрочные союзы выше сиюминутной выгоды, отказал императору. Он предпочел спровоцировать конфликт между Данишмендидами и Румским султанатом, но сохранить лицо и независимость. В конечном счете, Боэмунд был освобожден за меньшую сумму три года спустя, но урок был ясен: Гюмюштекин был мастером затяжных переговоров, где пленник был разменной монетой в сложной дипломатической партии.
Именно в этой школе холодной политики и выросла Гонджагюль. Ее смуглая кожа, отливающая на солнце золотом, была не просто данью красоте — она была символом того самого богатства, за которое торговался ее отец. Ее знаменитая походка, плавная и беззвучная, была отражением его стратегии — двигаться неявно, обходя грубую силу.
Надменная полуулыбка и искусство флирта Гонджагюль были не просто женскими уловками. Это была светская версия его дипломатии: заманить, очаровать, заставить другого раскрыть свои карты первым, сохраняя при этом полный контроль над ситуацией. Она была наследницей сложной, продуманной системы власти, где каждое движение, каждый взгляд были частью большой игры, правилам которой ее обучил один из самых хитрых людей ее окружения - ее отец.
Приезда Гонджагюль так ждала ее тетя - Айтолун хатун.
– Привези мою племянницу, Гонджагюль. Её ум – кинжал в бархате, её красота – чаша с вином забвения... Они с отцом укрепят твой стан, мой ястреб, Тугтекин, сделают тебя башней, недоступной для зависти! - воскликнула жена Коркут бея, узнав, что Гонджагюль уже в караван-сарае.
И Тугтекин с воинами отправился за девушкой к караван-сараю, еще не зная, что впереди будет битва.
А в шатре Коркута тем временем шел торг. Перс Эфросиаб, гибкий как лента шелка, рассыпал слова, слаще меда, гуще пахлавы. Торговец заверял в своей благонадежности благородных беев.
– Шелк, о бей, чище слезы невинности, белее утренней росы на лепестке лотоса! Оружие, острее зуба голодного барса, вернее стрелы, пущенной рукой ангела смерти! – лилась песня Эфросиаба, но она не могла заглушить внутренний гул.
Мысли Коркута были далеко. Он видел глаза мамы Хайме за вчерашним семейным ужином – глубокие озера скорби, полные слез, когда она вспоминала Сунгуртекина: "Он уходил в ту ночь, как в черную пасть пропасти... А я... я вот ведь недавно Эртугрула, лучший меч племени... прогнала..." Слова сестры всколыхнули воспоминания. Сын Хайме и Сулеймана, Сунгуртекин, вот уж несколько лет как сгинул. Его считали погибшим в войне с монголами. Но мама Хайме упорно отказывалась принять это. Каждую трапезу на семейном столе лежала ложка Сунгуртекина, словно ожидая, когда ее хозяин вернется в родной шатер.
В монгольском стане разворачивался мерзкий спектакль. Байджу-нойон, хищник на троне из тюков драгоценных ковров, восседал, как идол, отлитый из жестокости. Перед ним, под насмешливыми взглядами Тангута – змеи в доспехах, шамана Улу Бильге, чьи глаза мерцали, как угли в пепле, и предателей Кайи, чьи души сгнили, словно падаль под солнцем, во главе с Хамзой – псом, забывшим родной порог, стоял Абдуррахман. Старый воин, дуб, не сломленный ураганами. На грубый войлочный ковер, впитавший кровь и унижение, перед воином с грохотом, похожим на смех демонов, высыпали горсть золотых динаров.
– Испытание, пёс Сулеймана, чья тень еще не остыла, – прошипел Байджу, и его голос был скрипом ножа по кости. – Подбери золото. Оно твоё. Служи верно – будет река, что утопит совесть. Предашь... – он провел толстым пальцем по собственному горлу.
Абдуррахман не дрогнул. Хамза воскликнул в нетерпении:
– Бери!
Но воин лишь набрал в грудь воздуха, полного смрада предательства, он здесь был не ради золота... Рахман по заданию Эртугрула пришел к Байджу чтобы стать воином монголов. Он хорошо помнил слова Эртугрула: "Помни, они будут проверять тебя, они обязательно расставят ловушки, в том числе и с золотом. Но ты покажи, что хочешь стать верным человеком для монгольского командира, покажи, что действительно обижен на меня. И обязательно выживи..."
Той же ночью, на потаённой поляне в сердце древнего леса, где дубы-великаны хранили тысячелетние тайны, собралась община дервишей. Факелы, словно плененные звезды, бросали трепетные, пляшущие тени на морщинистую кору исполинов, превращая поляну в живую икону из света и тьмы. Ибн Араби, озаренный пламенем, как пророк в огненной купине, с благоговением, граничащим со страхом, вскрыл сундук. Внутри лежало не оружие, не звенящее золото. Там была Риза – простая, льняная, грубая на вид. Но она излучала тихий, ровный свет, будто впитала в себя лунное сияние или тепло тысячи молитвенных лбов. И рядом – свиток, темный от времени.
– Риза Пророка, Эртугрул, сын мой, – голос мудреца дрожал, как струна саза под пальцами небожителя. – Не кольчуга для тела, но щит нерушимый для духа в годину смут. И завет, выжженный в вечности: хранить веру чистую, как родник в горах, когда мир рушится в бездну, а зло пляшет на его обломках.
Эртугрул принял дар. Пальцы его, привыкшие к холодной стали рукояти, ощутили ткань и вышитые на ней святые письмена. Сквозь нити словно билось тепло, словно живое сердце, стучащее в унисон с его собственным. Это была не власть, пахнущая кровью и лестью. Это была тяжесть любви. Небесная тяжесть ответственности перед Аллахом и народом, чьи судьбы теперь лежали на его плечах. Дервиш запел – молитва, чистая и гордая, поднялась к рассыпанным по бархату неба звёздам, как дым священного курения, уносящий обеты к престолу Всевышнего.
Выпуски по сериалу "Воскрешение: Эртугрул" читайте в тематической подборке.
Материалы, расположенные на этой странице, охраняются авторским правом. Любое воспроизведение возможно только с письменного согласия автора.