Глас народа и совесть нации
Викторианская Англия, окутанная туманами и угольным смогом, обожала своих кумиров с исступленной, почти религиозной страстью. И никого она не любила так сильно, как Чарльза Диккенса. Он не был просто писателем; он был нравственным камертоном, голосом обездоленных, живым воплощением совести нации. Когда Диккенс выходил на сцену для своих публичных чтений, залы, вмещавшие до трех тысяч человек, сотрясались от оваций. Люди плакали, смеялись и замирали, слушая, как автор гениально перевоплощается в своих персонажей: вот он кроткий и несчастный Оливер Твист, просящий добавки, а через мгновение — омерзительный злодей Феджин, потирающий свои грязные руки. Билеты на эти представления, стоившие от одного до пяти шиллингов, разлетались мгновенно, а спекулянты перепродавали их втридорога. Его популярность была феноменальна. Тиражи его романов, выходивших ежемесячными выпусками в синих обложках, исчислялись десятками, а то и сотнями тысяч экземпляров в эпоху, когда грамотность только-только становилась нормой. Он был богаче и известнее любого другого литератора своего времени, превратившись в настоящую медийную империю.
Его перо обладало невероятной силой. После публикации «Николаса Никльби», где беспощадно разоблачались жестокие порядки в частных школах Йоркшира, несколько подобных заведений обанкротились, не выдержав общественного гнева. Он бичевал долговые тюрьмы, вспоминая унижение собственного отца, запертого в Маршалси. Он вскрывал язвы работных домов, где бедность считалась преступлением. Его «Рождественская песнь» не просто стала гимном праздника, она фактически заново изобрела Рождество для англичан, превратив его из скромного религиозного события в пышное семейное торжество с индейкой, пудингом и обязательной благотворительностью. Образ Эбенезера Скруджа, переродившегося из жадного скряги в щедрого добряка, стал архетипом, символом надежды на искупление. Читающая публика видела в Диккенсе пророка, защитника слабых, человека с огромным, сострадательным сердцем. Его имя стало синонимом гуманизма. Газеты превозносили его как «апостола народа», а простые люди писали ему письма, словно святому, прося о заступничестве и помощи. Он создал себе безупречный имидж, тщательно оберегая его и поддерживая публичными выступлениями, благотворительными проектами и, конечно, своими произведениями, где добро неизменно, хоть и после долгих страданий, побеждало зло. Этот сияющий фасад был настолько убедитетельным, что казался монолитным. Но за ним скрывалась совершенно другая фигура — человек, раздираемый демонами, полный ярости, жестокости и такого изощренного эгоизма, что его вымышленные злодеи порой казались бледными тенями своего создателя.
Домашний тиран и мастер публичного унижения
Идеальный семьянин на публике, дома Чарльз Диккенс превращался в деспота. Его брак с Кэтрин Хогарт, дочерью его друга и наставника, поначалу казался идиллическим. За двадцать два года она родила ему десятерых детей, превратившись из стройной и жизнерадостной девушки в изможденную, уставшую женщину. Диккенс, одержимый порядком и контролем, все больше раздражался ее медлительностью, ее «несоответствием» его гению и, что самое ужасное, ее плодовитостью, которую сам же и обеспечивал. Он жаловался друзьям на ее апатию и полноту, не замечая, что ее состояние было прямым следствием почти непрерывных беременностей и родов. Он дал ей унизительное прозвище «волчица» и с сарказмом отзывался о ее интеллектуальных способностях. В своих письмах он изливал желчь: «Кэтрин снова в своем обычном состоянии. Кажется, Господь считает, что я недостаточно делаю для населения этой страны, и потому благословляет меня еще одним ребенком».
Развязка наступила в 1858 году и была подобна взрыву. Причиной стала даже не многолетняя усталость, а страсть Диккенса к восемнадцатилетней актрисе Эллен Тернан. Решив избавиться от надоевшей жены, писатель повел себя с немыслимой для «совести нации» жестокостью. Он не просто потребовал развода — он затеял настоящую публичную травлю. Сначала он попытался объявить Кэтрин сумасшедшей и упрятать ее в лечебницу, но ее семья воспротивилась. Тогда он пошел на беспрецедентный шаг: опубликовал на первой полосе своего журнала «Домашнее чтение» обращение к читателям. В этом письме, названном им «Личное», он, не моргнув глазом, лгал всей стране. Он заявлял, что «некоторые семейные неурядицы», о которых ходят слухи, не имеют под собой оснований в виде некой третьей стороны, и что они с Кэтрин расстаются по обоюдному согласию, так как она сама не желает больше жить с ним и детьми. Он намекал на ее «психическое расстройство» и неспособность справляться с большой семьей. Это была публичная казнь, уничтожение репутации женщины, которая посвятила ему всю свою жизнь.
Он изгнал ее из их дома на Тависток-сквер, оставив себе девятерых детей (лишь старший сын, Чарли, ушел с матерью). Он запретил детям видеться с ней, а слугам — упоминать ее имя. Он даже перехватывал ее письма к сыновьям и дочерям. Своей свояченице Джорджине Хогарт, которая встала на его сторону и осталась в его доме в качестве экономки и воспитательницы детей, он отдал главенствующую роль, еще больше унижая изгнанную супругу. Кэтрин получила скромное по его меркам содержание в 600 фунтов в год и до конца своих дней жила в одиночестве, сохранив достоинство, но навсегда сломленная предательством человека, которого боготворила вся Англия. Один из его ближайших друзей, писатель Уильям Теккерей, автор «Ярмарки тщеславия», был настолько возмущен этим поступком, что на время порвал с Диккенсом отношения. Но для широкой публики авторитет Диккенса был непоколебим. Они поверили своему кумиру, а не несчастной женщине, которую он хладнокровно вычеркнул из своей жизни, чтобы освободить место для тайной страсти.
Невидимая женщина и тайна Стейплхерста
Роман Чарльза Диккенса с Эллен «Нелли» Тернан — одна из самых тщательно охраняемых тайн викторианской литературы. Когда они встретились, ему было сорок пять, ей — восемнадцать. Он был на пике славы, живой классик; она — начинающая актриса из театральной семьи, игравшая в его пьесе «Замерзшая глубина». Юная, умная и недоступная, она стала для него наваждением, воплощением того идеала, который он тщетно искал в своей жене. Он снял для Нелли и ее матери дом сначала в лондонском районе Слау, а затем в Пекхэме, и позже купил им дом во Франции. Их отношения длились тринадцать лет, до самой смерти писателя, но он делал все возможное, чтобы скрыть их от посторонних глаз. Он использовал псевдонимы, снимал конспиративные квартиры и вел двойную жизнь с виртуозностью заправского шпиона. Эта тайна отравляла его, заставляла постоянно находиться в напряжении, но и подпитывала его творчество. Считается, что именно сложные, двойственные образы женщин в его поздних романах, таких как Эстелла в «Больших надеждах» или Белла Уилфер в «Нашем общем друге», были вдохновлены его противоречивыми чувствами к Нелли.
Самым драматичным эпизодом их тайного романа стала железнодорожная катастрофа при Стейплхерсте 9 июня 1865 года. Диккенс возвращался из Франции вместе с Нелли и ее матерью. Поезд на полном ходу сошел с рельсов на виадуке, который ремонтировался. Десять человек погибли, сорок получили ранения. Вагон первого класса, в котором ехал писатель со своими спутницами, повис над пропастью. Проявив невероятное хладнокровие и мужество, Диккенс сначала помог выбраться своим спутницам, а затем, рискуя жизнью, бросился спасать других пассажиров. Он спускался в искореженные вагоны, поил умирающих водой из своей фляжки с бренди, утешал раненых. Его героизм был неоспорим. Но была и другая, паническая мысль, стучавшая в его висках: никто не должен узнать, что он был здесь с Эллен. Когда спасательные работы были в разгаре, он вспомнил, что в вагоне остался черновик очередной главы «Нашего общего друга». Он снова взобрался в опасно накренившийся вагон и спас рукопись. Но главной его заботой было скрыть присутствие любовницы. Он сделал все, чтобы имя Эллен Тернан не появилось ни в списках пассажиров, ни в газетных отчетах. Он избегал официального расследования, боясь неудобных вопросов. Этот случай стал для него тяжелейшей психологической травмой. Он до конца жизни страдал от посттравматического синдрома: его преследовали кошмары, любая тряска в поезде вызывала приступ паники. Катастрофа в Стейплхерсте, как в капле воды, отразила всю его двойственность: подлинный героизм и сострадание к чужой беде соседствовали в нем с паническим страхом разоблачения и готовностью пойти на все, чтобы сохранить свою репутацию незапятнанной. После его смерти Нелли Тернан, получившая по завещанию тысячу фунтов, вышла замуж, родила детей и до конца жизни скрывала свою связь с великим писателем. Лишь в XX веке биографы смогли по крупицам восстановить правду об этой «невидимой женщине», проливавшей свет на истинный характер литературного идола.
Мания контроля и причуды гения
За фасадом общественного деятеля и моралиста скрывался человек, одержимый странными, почти маниакальными ритуалами. Его потребность в контроле распространялась на все сферы жизни. В его доме, Гэдс-Хилл Плейс, царил культ порядка. Вся мебель в каждой комнате должна была стоять строго определенным образом. Если он замечал, что стул сдвинут на дюйм, он приходил в ярость. Перед сном он обходил дом и проверял, все ли на своих местах. Его кровать всегда должна была быть ориентирована строго на север, так как он верил, что это улучшает его творческие способности и помогает «магнетическим токам» земли правильно циркулировать. Он прикасался к определенным предметам по три раза на удачу. Эта обсессивно-компульсивная черта проявлялась и в его работе. Он писал только синими чернилами на бумаге определенного голубоватого оттенка и всегда держал на своем рабочем столе набор строго определенных предметов: бронзовые статуэтки (включая фигурку с двумя толстыми жабами, дерущимися на дуэли), вазу со свежими цветами, большой нож для разрезания бумаги и позолоченный лист.
Одной из самых сильных его страстей был месмеризм, или животный магнетизм, — учение, которое сегодня считается псевдонаукой, но в XIX веке было модным увлечением, предшественником гипноза. Диккенс искренне верил в свою способность исцелять людей наложением рук и вводить их в транс. Он часами «месмеризировал» свою жену, друзей и даже детей, пытаясь излечить их от головных болей, бессонницы или нервных расстройств. Самым известным случаем стала его одержимость лечением Августы де ла Рю, жены швейцарского банкира. Он проводил с ней сеансы в Генуе, утверждая, что избавляет ее от мучительных видений и спазмов. Эти сеансы были настолько интенсивными и интимными, что вызвали ревность не только у мужа Августы, но и у Кэтрин Диккенс, которая видела в этом увлечении нечто большее, чем просто врачевание.
Его энергия была поистине вулканической. Он не мог сидеть на месте. Когда он не писал, он ходил. Он совершал многочасовые, а точнее, многомильные прогулки по Лондону, часто по ночам. Он мог пройти двадцать-тридцать миль за раз, вглядываясь в лица прохожих, заходя в трущобы, ночлежки и опиумные притоны, впитывая атмосферу города, которая становилась сырьем для его романов. Эти блуждания были не просто сбором материала, а способом сбросить чудовищное нервное напряжение. Он был неистощим на выдумки и розыгрыши, которые часто переходили грань разумного. Он обожал притворяться, используя странные голоса и манеры. Он мог говорить на им же изобретенном тарабарском языке, ставя в тупик своих знакомых. Известна история, как он, будучи уже знаменитым писателем, подбегал к незнакомцам на улице и выкрикивал им в лицо абсурдные загадки, наслаждаясь их замешательством. Апокрифический рассказ о том, как он на пляже схватил девушку и потащил ее к воде с криком, что они должны утонуть вместе из-за его внезапной любви, хоть и не имеет строгих документальных подтверждений, но вполне вписывается в образ человека, чья эксцентричность граничила с безумием. Эта бьющая через край, неуправляемая энергия была оборотной стороной его гениальности — она питала его воображение, но сжигала и его самого, и тех, кто имел несчастье оказаться рядом.
Наследие изгнанника и цена бессмертия
Чтобы понять истоки противоречивой натуры Диккенса, нужно вернуться в его детство, к травме, которая сформировала его и как человека, и как писателя. Когда ему было двенадцать, его отец, Джон Диккенс, обаятельный, но совершенно безответственный джентльмен, запутавшийся в долгах, был арестован и заключен в долговую тюрьму Маршалси. Семья последовала за ним, а маленького Чарльза, чувствительного и гордого мальчика, отправили работать на фабрику ваксы Уоррена. Каждый день, шесть дней в неделю, с утра до ночи он наклеивал этикетки на банки с гуталином в сыром, кишащем крысами подвале. За эту каторгу он получал шесть шиллингов в неделю. Унижение, одиночество и отчаяние, которые он испытал, оставили в его душе незаживающую рану. Он чувствовал себя преданным и брошенным. Этот опыт разделил его жизнь на «до» и «после» и стал тем самым первородным грехом общества, с которым он будет бороться всю свою жизнь.
Именно из этого детского ада, из запаха ваксы и вида тюремных решеток родилась его неистовая амбиция, его железная воля вырваться из нищеты и никогда, ни при каких обстоятельствах не вернуться туда снова. Он работал с одержимостью маньяка, писал роман за романом, издавал журналы, выступал с чтениями, боясь остановиться хоть на мгновение, словно призрак долговой тюрьмы преследовал его по пятам. Его сочувствие к бедным и угнетенным было абсолютно искренним, потому что он сам был одним из них. Он знал, что такое голод, холод и безысходность. Создавая образы маленького Нелла, Поля Домби или сироты Пипа, он снова и снова переживал собственную боль, давая голос тем, кто был его лишен. Но эта же травма породила в нем и безжалостный эгоизм. Пережив предательство в детстве, он, кажется, решил для себя, что его собственные интересы, его комфорт и его творчество превыше всего. Он не мог позволить никому и ничему встать на своем пути. Если для его душевного спокойствия нужно было уничтожить репутацию жены, он делал это. Если для сохранения тайны нужно было лгать, он лгал.
В этом парадоксе и заключается ключ к его гению. Его творчество питалось его внутренними конфликтами. Он был одновременно и жертвой, и тираном; и сострадательным гуманистом, и холодным эгоистом; и защитником семейных ценностей, и неверным мужем. Эта внутренняя борьба придавала его прозе невероятную психологическую глубину и энергию. Он не просто описывал социальные язвы — он выплескивал на страницы свою собственную ярость, свою боль и свои страхи. Возможно, именно поэтому его персонажи так живы. В них нет плоской однозначности. В его злодеях порой проглядывает что-то жалкое и человеческое, а в его героях — скрытая червоточина. Он создал мир, такой же сложный и противоречивый, как и он сам. Изучая его биографию, мы видим не сияющий памятник, а живого, страдающего и далеко не идеального человека. И это знание не умаляет его величия как писателя. Напротив, оно делает его наследие еще более объемным и трагичным, напоминая о том, какую высокую цену порой приходится платить за бессмертие и какую тьму может скрывать в себе человек, подаривший миру так много света.