— Вот, бутерброды тебе с сыром сделала, как ты любишь, — Аня суетилась вокруг, укладывая в мою небольшую дорожную сумку пакет с едой. — И термос с чаем, чтобы в поезде не тратился.
Я смотрел на её заботливые руки и чувствовал себя последним глупцом. Но в её глазах, когда она поднимала на меня взгляд, была какая-то странная, отстраненная спешка. Будто она не провожала меня, а выпроваживала.
— Спасибо, родная. Ну, я поехал, — я обнял её и поцеловал. — Через три дня буду. Звони.
— Да-да, непременно, — торопливо ответила она. — Хорошей тебе дороги, Серёжа.
Я вышел из квартиры, в которой мы прожили двадцать лет, и медленно спустился по лестнице. Но вместо того, чтобы идти к машине и ехать на вокзал, я пересёк двор и зашёл в соседний подъезд. Поднялся на пятый этаж, в квартиру, которую вчера снял посуточно.
Окна этой съёмной однушки выходили прямо на наши.
Я сел на старый стул у окна и уставился на родной, светящийся прямоугольник.
«Старый ревнивец, — стучало в висках. — Аня — святая женщина. Двадцать лет душа в душу. Ну, задерживается "на йоге", ну, шепчется по телефону… У всех свои маленькие секреты. Сейчас посижу тут часок, увижу, что свет горит, как обычно, и поеду к сестре ночевать. Стыдно будет, зато успокоюсь».
Я отчаянно хотел в это верить.
Свет в наших окнах горел. Прошёл час, второй. Ничего не происходило. Я уже начал чувствовать себя нелепо. Старый пень, вообразил себе невесть что. Пора было собираться и уезжать, пока не стало совсем стыдно перед самим собой.
И тут дверь нашего подъезда внизу скрипнула. Из неё вышел Вадим, сосед из нашего дома. Он торопливо огляделся по сторонам, натянул кепку на глаза и быстрым шагом скрылся за углом.
«Вадим? — пронеслось в голове. — Что он делал у нас в девять вечера?».
Я тут же нашёл объяснение. Наверное, за солью заходил. Или лампочку помочь вкрутить. Аня всегда ему помогала, жалела. Его жены не стало год назад, одинокий, потерянный человек. Она по-соседски поддержала. Да, точно. Я заставил себя в это поверить, но противный червячок сомнения, который я пытался придавить, болезненно шевельнулся.
На второй день я уже не чувствовал себя глупо. Я стал наблюдателем. Словно смотрел чужое кино, сидя у окна, и ждал. Всё повторилось с пугающей точностью. Около семи вечера я увидел, как Вадим скользнул в наш подъезд.
Два часа я гипнотизировал взглядом свои окна. Я представлял, о чём они там говорят. Пьют чай на кухне. Аня рассказывает ему о детях, о внуках. Он жалуется на одиночество. Она его утешает. Всё по-человечески.
Но когда ровно в девять он снова вышел из подъезда, я увидел, как в окне нашей гостиной на мгновение появился силуэт Анны. Она приоткрыла штору и помахала ему рукой. Не как соседу. А как близкому человеку, с которым не хочется расставаться.
Вспыхнуло воспоминание. Месяц назад. «Серёж, надо Вадиму помочь, — говорила Аня. — У него кран на кухне течёт, а он совсем руки опустил после ухода жены». Я помог. Потом она носила ему пироги. «Надо поддержать человека, ему так одиноко». Я не спорил. Я и сам ему сочувствовал. Я видел, как она о нём заботится, и думал: «Какая у меня добрая, отзывчивая жена».
А он… он этим пользовался? Или это с самого начала было что-то другое? Что-то, чего я, в своей слепой уверенности, не хотел замечать.
Третий день стал последним днём моей старой жизни. Я уже не искал оправданий ни ей, ни себе. Я достал из сумки старый отцовский бинокль. Стекла немного мутнили, но для моей цели их было достаточно.
Вечером всё пошло по знакомому сценарию. Вадим пришёл. А через час я навёл бинокль на окно нашей кухни.
Они сидели за столом, который я сам смастерил тридцать лет назад. На столе стояла бутылка вина и два бокала. Они ужинали. Смеялись. Аня рассказывала что-то, активно жестикулируя, а он смотрел на неё так, как я сам на неё не смотрел уже много лет.
И тут Вадим встал, подошёл к ней сзади и обнял за плечи. Моя жена. Моя Аня. Она не отстранилась. Она запрокинула голову и положила свою руку поверх его.
Потом они выключили свет на кухне. И через минуту зажёгся ночник в нашей спальне. В нашей.
У меня потемнело в глазах, воздух кончился. Хотелось выбить стекло, заорать, броситься туда, через двор, и разнести всё вдребезги. Но меня сковал ледяной, парализующий холод. Я не побежал. Не стал устраивать скандал. Я снова поднёс к глазам бинокль.
Силуэты. Два силуэта в окне спальни. Я поднял телефон, прижал объектив к окуляру бинокля и сделал несколько чётких фотографий. На память.
Потом я спокойно, почти механически, собрал свою сумку.
Командировка окончена. Оказалось, моя поездка была не в другой город, а в другую реальность. И самое страшное — эту реальность строили два близких мне человека прямо за моими собственными шторами.
Через час я позвонил в свою дверь.
Аня открыла почти сразу. На ней был мой любимый махровый халат, её волосы были влажными после душа. На её лице было неподдельное удивление, смешанное с плохо скрытым испугом.
— Серёжа? Ты так рано? Что-то случилось?
— Командировку отменили, — спокойно сказал я, проходя в квартиру. Я окинул взглядом комнату. Всё было на своих местах. Только в воздухе витал чужой запах. Я прошёл на кухню и положил на стол ключи от квартиры.
— Аня, я подаю на развод.
— Что? — её глаза округлились. — Почему? Серёжа, что случилось? Ты в своем уме?
— Ничего особенного. Я решил, что тебе будет удобнее жить с Вадимом. И ему не придётся бегать по этажам. Можете не благодарить.
Я посмотрел на неё в последний раз. Она стояла посреди комнаты, не в силах вымолвить ни слова, и её лицо медленно заливала краска стыда.
— Вещи я заберу завтра, — добавил я.
Развернулся и вышел, не оглядываясь. Я достал телефон и набрал номер сестры: «Лен, можно у тебя переночевать? Командировка отменилась. И да, позвони своему юристу по разводам, утром заеду».
Я шёл по ночной улице, не чувствуя ничего, кроме холодной пустоты. Но я знал, что это лучше, чем жить в тепле, сотканном из обмана.